Тень всадника

И какая интуиция! Почувствовала, что я еще там, тот и с теми, поэтому сейчас я ее переигрываю. Как сказали бы шахматисты, у меня если не атака, то инициатива. Значит, ей надо отложить партию. А к завтрашнему дню я успокоюсь, поостыну и буду на задних лапках тупо смотреть на телефон в ожидании.

* * *

Звонок раздался в тот же вечер, в начале десятого.

– Тоничка, ты готовишь ужин?
– спросил волшебный голос.
– Что у нас в меню?

Я так давно не слышал этой интонации, что сразу растаял, потек. Отрапортовал высокой инстанции.

– Тоничка, я тут настряпала плов, а Эля его не ест, - продолжал волшебный голос.
– Давай завтра где-нибудь пересечемся, я привезу кастрюльку.

Покупают за чечевичную похлебку, подумал я, что не помешало мне выпасть в осадок.

– Тони, расскажи об этом, как его, Вальтере Шелленберге. Неужели его не судили? Или судили и оправдали?

Я не скажу, что я подумал. Бывают мысли, которые стыдно произнести вслух. Но раз я претендую на роль объективного историка... И я ответил тем же тоном, как отвечал студентам на их вопросы после лекции:

– На Нюрнбергском процессе Шелленберг получил шесть лет. Ставлю большой восклицательный знак. В 1950 году, то есть досрочно, его освободили, и он уехал в Италию к своей французской бабе, которая сделала себе состояние на духах Шанель. Как ее звали? Это ты должна знать, я в парфюмерии глухой профан! А через два года Шелленберг умер. Как и отчего? Подробностями никогда не интересовался.

* * *

Мы пересеклись на каком-то шумном, окутанном бензиновым чадом перекрестке, поболтали минут пять у припаркованного к тротуару "понтиака", мне вручили кастрюльку, я опустил ее на дно пластиковой сумки и поплелся.

Плов долго хранил в холодильнике. Потом хранил кастрюльку. Как реликвию. Как талисман. Как память.

Потом вернул кастрюльку ее владелице.

Ничего решительно в наших отношениях не изменилось (я имею в виду не кастрюльку). И по-прежнему меня держали на расстоянии вытянутой руки, и, случалось, я нарывался на хамство, особенно когда звонил ей утром на работу.

Но каждый вечер в 9.30 у меня тренькал телефон и волшебный голос расспрашивал, как прошел день, что нового, что старого, что у меня подгорает на сковородке и выпил ли я первую рюмку. А если я сам набирал номер на десять минут раньше условленного времени, я знал, что там, на Диккенс-стрит, трубку подымет только Дженни, и будет со мной разговаривать только волшебным голосом, и внимательно выслушивать все мои глупости. И мы будем говорить до тех пор, пока я не проникнусь убеждением, что там, на Диккенс-стрит, непонятно как забредшие туда зеленые костюмы, голливудские затейники, адвокаты из Сан-Франциско, доктора из Сиэтла, техасские бизнесмены, игроки футбольной команды "Чикагские медведи" и прочая праздношатающаяся публика давно вылетели через печную трубу, а моя девочка сейчас мирно заснет, как и положено благовоспитанному ребенку - на правом боку, руки под щечку.

И сам я, убаюканный волшебным голосом, отключал звук у автоответчика, и больше не реагировал на редкие телефонные треньканья, и постепенно отключался доступными мне в холодильнике и баре средствами.

Когда Дженни предстанет перед Судом Всевышнего (надеюсь, лет через двести, не раньше) и дотошная Коллегия будет рассматривать все ее мелкие прегрешения (через лупу цейсовского производства), то кто-то из архангелов напомнит:

– Это та самая Дженни, которая своими ежевечерними звонками помогла профессору Сан-Джайсту не сойти с ума, не сдохнуть, не окочуриться - пережить Лос-Анджелес.

Думаю, что Высочайший Синклит будет к ней очень снисходителен.

* * *

Кроме увлекательного времяпрепровождения с коварным врагом, злейшим врагом, левой ногой и ангельским голосом у меня были еще лекции, которые, несмотря на то, что меня отвлекали вышеперечисленные товарищи, совсем неплохо проходили. Настолько неплохо, что меня пригласили выступить в Субботнем студенческом клубе. Узнав про это, Ларри устроил рабочее совещание с участием господина Smirnoff (полбутылки), сэра Bourbon (две трети бутылки) и месье Martel (четверть бутылки). Ларри сказал, что у меня есть повод задрать нос, ибо в Субботний студенческий клуб обычно приглашают знаменитостей. Инга почему-то не разделяла энтузиазма Ларри и, когда господин Smirnoff исчерпал свои доводы, заметила:

– Странно, странно. Они должны были сперва со мной согласовать.

И пока сэр Bourbon витийствовал, она вдруг весьма категорично заявила:

– Сан-Джайст, я бы на твоем месте вообще отказалась выступать. Там другая аудитория. Там привыкли, что с ними любезничают, перед ними заискивают и расшаркиваются. Ты не умеешь этого, тебя занесет.

Я сделал вид, что принял ее слова к сведению. (Мы с Ларри сделали вид. Точнее, мы приняли.) Ну что требовать от Инги? Ей просто не нравится наша мужская компания (слишком крепкая), и потом, главе кафедры не может нравиться, что приглашают не ее (Ингу? Кафедру? Я уж начал путаться), да еще не посоветовавшись. Короче, мы с Ларри опять приняли, и мудрый месье Мартель нас охотно поддержал.

Хорошо, душевно посидели. Впоследствии, вспоминая, я спрашивал себя: "Как же я не догадался, что это был знак?"

В субботу Инга сказала, что присутствовать не сможет потому и потому (я и не сомневался), но чтоб я рассказывал исторические анекдоты на тему: кто кого и каким способом. Я поблагодарил и подумал... Ну, ясно, что я подумал.

Ларри мне ничего не сказал, ибо после славного рабочего совещания в мужской компании исчез с горизонта. Наверно, Инга его наказала, поставила в угол и не выпускала на свет Божий.

Дженни я предупредил заранее, причем позвонил ей в госпиталь, чтоб она могла нормальным голосом послать меня к... Дженни сказала, что это замечательно, Ларри прав, о гостях Субботнего клуба сообщает в хронике "Лос-Анджелес тайме" (!!!), а Инга ревнует и злится, и она, Дженни, пока не знает, но постарается.

В десятом ряду я заприметил Молли Горд и Сарру Джейн. Молли оделась так, будто пришла на дискотеку. Что ж, раз есть возможность продемонстрировать свои бедра большой аудитории... Дженни я не увидел, однако это ничего не значило, дальше пятнадцатого ряда я не различал лиц. Она могла опоздать, могла сидеть в задних рядах, могла сказать, что сидела в задних рядах - с ней никогда не известно.

Я начал бодрой рысью:

– Про Наполеона говорят: "Великий полководец, который выиграл двести сражений и проиграл лишь одно, но решающее. Между тем ни к одной битве Император не готовился так тщательно, как к Ватерлоо...

Если Дженни в зале, она поймет намек. Моя первая и последняя публичная лекция, на которой она присутствует. Или ей потом расскажут. Я тоже тщательно подготовился, полки кирасир на флангах, артиллерию постепенно введу в дело. И припрятал резерв, чтоб преподнести сюрприз.

...Ощущение, что пушки стреляют вхолостую. Кирасиры топчутся на месте. В войсках ропот.

В зале ропот. Бывает, что вежливо не слушают. Тут мне откровенно показывали, что слушать не хотят. Кашляли. Громко переговаривались между собой. В третьем ряду лениво перелистывали иллюстрированный журнал.

Я споткнулся. Остановился. Я был еще там, на Ватерлоо, и в тыл мне заходил корпус Блюхера. Сарра Джейн поймала мой растерянный взгляд и опустила голову.

Поблагодарить публику за внимание и уйти? Под шиканье и иронический аплодисмент. Но все-таки сохранив хоть какое-то достоинство. А если Дженни в зале? "Инга предупреждала, а ты заподозрил ее в зависти, - скажет она со своей обычной логикой.
– Это так на тебя похоже. Субботний клуб - праздник для студентов. Они приходят не учиться, а развлекаться, без малейшего пиетета к выступающим. Профессор испугался молодежной аудитории?"