Тетрадь третья
Шрифт:
Я никогда не старалась понять Вашего поступка, я уперлась в него — и отступила, унося всю меня. Горе от него, могшее быть, немогшее не быть, растворилось в известии о смерти Р<ильке>, [25] совпавшей. Мне стало стыдно быть меньше этой смерти (так явно — жить!). Но не скрою, друг, что по сей день, при упоминании Вашего имени, под слоем презрения и забвения что-то живет: болит — весь мой Вы, неосуществившийся, Ваша я, могшая осуществиться только через Вас — и ни через кого другого (вот смысл местоимений мой, твой), проще мы (после я и ты не он, а — мы! Он — это опять я! и та же его одинокая мука.)
25
Р. М. Рильке умер 29 декабря 1926 г.
Вы предали, Д., (его звали Даниил, 1938 г.) не только
Как мне вчера было больно еще раз подтвердить, что я не ошибалась, что из сорока — значит четырехсот — значит четырех тысяч (нули проставляйте сами — пока рука не устанет!) —
Слушая вчера Ваши (безымянные, чьи-то, не мне, всем) слова о Z. [27] (говоря об одном, говоришь обо всем: всегда обо всем!), я содрогалась всем содроганием родства, знала наперед каждое слово, п. ч. это — я говорила! Но — разница — в Вашем голосе был покой знания, говоря то, я бы говорила не так, я моложе Вас (на много! много! жизней: на весь непокой страсти) — и за это еще, за старшего в Вас! (люблю Вас).
26
общность (фр.)
27
По-видимому, речь идет о Евгении Замятине; разговор о нем в прениях по докладу о советской литературе в 1928 г. был более чем вероятен, учитывая, что год был ознаменован кампанией травли писателя в СССР.
Что вчера произошло? Чудо. Из 40 человек, — значит (br^ulons les 'etapes [28] ) — 400 миллионов — я отозвалась на одного. Этот один назывался — Вы. Вчерашняя я подтвердила ту, 2 года назад (переизбрание вслепую!) — слепая подтвердила зрячую.
Значит, права же я была в своей оценке (отношении) два года назад, значит Вы именно тот, к<ого?> я видела, не ошибаются же дважды в том же направлении… Значит, мне заново Вас терять (погребать воскресшего). Заново Вами болеть.
28
едем без остановок (фр.)
Это началось так: сначала прислушалась к голосу (ведь я не знала кто говорит, вместо лица — пятно) и — о удивление — слова подтверждали голос, человек говорил то и так. И — удивленье третье — и мысль была та. Так я Вас, в постепенности, узнала.
Разве дело в E. Z. Всё — повод к сущности, и <подчеркнуто дважды> литературные прения!
Мне больно, друг, и так как мы когда-то были мы, возвращаю Вам Вашу долю — нет, всю боль! — потому что она не делится.
(Нужно думать — этого письма не послала. Во всяком случае, никогда на него не получила ответа.)
Мур — 22-го августа 1928 г.
— Почему небо так не шумит? (О море.)
Письмо Али про Мура
Вчера мы (мама, Мур и я) были на Grande C^ote, на поездке до St. Palais, и пешком оттуда. В поезде Мур сидел очень важно, и от удовольствия жевал свой собственный язык. В лесу он говорил, что запах там соснённый, пил молоко и спрашивал, скоро ли поедем обратно (из-за поезда!). До Gr<ande> C^ote шел хорошо, а там от восторга лег на живот перед самым казино’м и стал орать нечеловеческим голосом, болтая ногами. Наконец, по зыбучим пескам дошли до свободного местечка (было воскресенье, и много народу) и стали Мура кормить. Он один жевал как целое стадо коров. Посреди еды он вдруг сказал d’une voix lugubre: [29] — «Мама я хочу», и т. д. Я жертвенно, при всем честном народе, его посадила. Потом мама, к<отор>ой, как известно, никогда на месте не сидится, решила лезть на дюны — чтобы оттуда полюбоваться чудесным видом. И мы полезли. Я, за мной Мур, за ним мама. Я его тащу, мама пихает, мы все ссыпаемся. Ну, наконец влезли. Стоим, смотрим вниз, и вдруг кто-то произносит: — Il est six heures moins dix, [30] a наш поезд — без пяти. Мчимся. Мур летит с нами и невинным голосом спрашивает, стоит ли наш поезд, не уехал ли он, и что наверное он давно уехал. (А он — последний!) Мама шипит (keucht! [31] ) — Молчи, Мура! — Наконец прибегаем. Садимся. Ждем 25 мин. Едем. Приезжаем.
29
мрачным
голосом (фр.)30
Сейчас без десяти шесть (фр.)
31
задыхается, пыхтит (нем.)
Рукой Мура: — Милый папа, я был на Грандкот.
Мур
и Аля
21-го авг<уста> 1928 г., понедельник
Понтайяк
Мур — 24-го августа
Местный праздник, иллюминация пляжа, фейерверк. Я до последней минуты не хотела идти, в последнюю минуту решила, Аля, обидевшись по недоразумению, улеглась в постель, я пошла, в конце ежевичной дорожки — остолбеневаю: — «море огней» — огня — огонь и огни в море (бенгальские). Чувствую, что сейчас пройдет и бегу обратно за Алей. Мур не спит, шипя и кипя вытаскиваю обоих из кроватей. — Где коляска? — В сарае, а ключ у хозяйки, а хозяйки нет. Мур выкатывает глаза: — «Но сейчас ночь! Она страшная!» и, уже в дверях: — Почему у меня так живот дрожит? (трясется). Аля взваливает его на плечи, мчимся. — Куда, куда? — Смотреть фейерверк. — Оно страшное? Оно с бородой? —
— Что это? Это — звездочки? — Да, звездочки, ракеты! — Нет, это не ракеты (NB! теннис) — это ведь звездочки! — Это всё игрушечки? Это ёлка? Полное волнение, сна никакого. (Десятый час. Всегда ложится в 71/2 ч., 8 ч.) На пляже и над — весь Понтайяк. Конкурс сюсеток (кто скорей дососет и тоньше обсосет), жюри — священник. Сажаю Мура на каменный край пляжа. — Я никогда не пойду домой, я никуда не пойду, всё буду гулять и гулять. (Раньше, еще дома: — Будем смотреть фейерверк. — Оно страшное? Оно с бородой?)
— Это — ёлка? Это — Рождество? Это — Дед-Мороз подарил? Дед-Мороз — французский или русский?
Море всех цветов (кроме своего), стаи детских китайских фонарей и — ракеты! Тут-то и началось! Ракеты — взрываться, Мур — трястись. — Что это? Что это? Мне неприятно! (Пуще.) — Мне прямо в уши! Я не хочу смотреть на звездочки! — Смотри, Мур, видишь? — Я больше не хочу смотреть, я хочу домой! — Затыкаю ему уши пальцами — не помогает. Соскакивает, тянет за руку: — Звездочки неприятные! Я не хочу на них смотреть! (Колосья, снопы, колёса…) Встречаем в толпе Калерию Ивановну. [32] Мур не дает говорить. — Идем домой! — Сейчас, Мурочка! — Неприятные эти звездочки, довольно гулять!
32
К. И. Завадская (урожд. Гостинопольская, в первом браке Полешко; 1876–1963) — жена С. В. Завадского, с которым Цветаева приятельствовала в Чехии.
В поле: — Как хорошо! Тихо! А это — что? — Это луна. — А вот еще другая луна (маяк). — А это что черное? (облако).
1) Никогда не гулявши ночью, всё виденное (и слышанное!) принял за вообще-ночь — 2) — луну и звезды включил в свое общее удивление 3) страшный трус (то же с морем, с криком поезда, со всем сильным) 4) трусость — усиленная восприимчивость, свидетельство об остроте чувств и, по-старинному, — «тонкости нерв». Выход — воля, в три года — рано. Не боятся шума только глухие — или тупые, вообще же ничего — дураки.
Трус только кто остроте своих чувств (и тонкости нерв!) — уступил: упал — или сбежал.
И совсем не знаю еще, что мне милее (презреннее) тупец — или трус.
Роднее — во всяком случае — трус: я всего боюсь: лифта, автомобиля, парохода, но только — технического: ни львиного реву, ни колоколов, ни грозы не боюсь. Еще безумно — м. б. безумнее всего — боюсь толпы (взятости в оборот). Но это — да и всё это — уже дело сердца (физического). Мое — здоровое. И — безумное.
Еще о фейерверке: — А ты же хотел на войну идти? Там ведь тоже стреляют! — Я не хочу на войну: она страшная.
Еще Мур. Третьего дня, за неубеганье с пляжа катался на осле. (Дама — ослятница.) Вчера вечером, я — Ну что, Мур, как гулял, видел ослика? — Ослика не было, он больной. — Почему больной? — Потому что я у него так тяжело на спине сидел. — Что ты! Осел крепкий. Он м. б. съел что-нибудь? — Он болезнь съел. Взял и (глотательное движение) съел. — А у хозяев — дама такая ословая — есть на сякмый случай — молоток. Она сняла ему кожу, побила в него гвоздем, и еще, и еще, и помазала мазью лишаи, и потом кожу опять надела, и вынула гвоздь — и стала шерсть.