* * *

Предисловие

Всякой книге – своё время. По замечанию Фридриха Горенштейна, «…что не сделано, то каменеет». Лев Николаевич Толстой никогда бы не мог написать «Севастопольские рассказы» в тот период, когда он писал «Войну и мир». Книга Григория Марговского «Тетракатрены», которую вы сейчас держите в руках, написана именно в тот момент, когда все кусочки смальты обстоятельств, впечатлений, мыслей, звуков, необходимых для её написания, улеглись в поле зрения автора.

Такие биографии, как у Григория Марговского, принято называть пёстрыми. Уроженец Минска, он успел поучиться в Белорусском Политехе, стать участником диссидентского литературного кружка, перебраться в Москву, поступив в Литинститут, отслужить в железнодорожных войсках на многообразных просторах Советского Союза, окончить Лит, печататься как поэт и переводчик, редактировать, преподавать, вступить в знаменитый «Апрель», репатриироваться в Израиль, где успел побывать членом союза писателей этой страны и аспирантом кафедры славистики, а сверх того – охранником, телефонистом, архивариусом и библиотекарем, и в итоге перебраться в США и работать там таксистом. Всё время не оставляя занятий литературой.

И там осенью 2017 года рождаются «Тетракатрены». Предоставлю слово для рассказа об их появлении самому автору:

«Меня вдруг прорвало: за три месяца я написал более сотни тетракатренов. Тогда я работал таксистом, по 10, а иногда и по 12 часов в день. Работа безумная (как я не сошёл с ума, сам удивляюсь: хотя зрение загубил – из-за того, что постоянно переключался с дороги на айфон). При этом каждое утро, в семь утра, я заезжал в “Старбакс” и писал по одному (иногда по два) коротких стихотворения. Так неожиданно возник этот жанр – тетракатрены: четыре катрена, 16 строк. В идеале (так я думал: возможно, это лишь мои фантазии), каждый катрен в смысловом (или метафорическом) плане сужается до размеров строчки – и образуется как бы суперстрофа, строфа в квадрате (тетракатрен)».

Темп нынешней жизни вкупе с небывалым плюрализмом в современном стихосложении не весьма располагает к следованию твёрдым формам. Изредка появляются целые поэтические книги, составленные из восьмистиший; чаще – собрания совсем уж коротких стихотворений, миниатюр, от четверостишия до одностишия, но эти уже по большей части являются либо плодами лабораторных экспериментов со звуком, либо носят вовсе игровой, а то и просто развлекательный характер. Работа Григория на этом фоне представляется без преувеличений титанической, и уже в самой его формальной непреклонности чувствуется полная погружённость в материал, сосредоточенность на предмете. Если искать аналог «Тетракатренам» в истории мировой культуры, которую автор знает глубоко и точно, я определил бы их как стихотворные «Капричос» Гойи (если бы «Капричос» были лирическими).

Калейдоскопическая смена сюжетов и персонажей от стихотворения к стихотворению в итоге приводит к их слиянию в едином роуд-муви, требующем просмотра от начала и до конца, чтобы размер и строфика обернулись частотой смены кадров, а сумма увиденного и рассказанного поэтом предстаёт своим отражением – фигурой автора, выступающего в отдельных текстах-мизансценах не снявшим их оператором, а битовским «человеком в пейзаже».

Впрочем, не только своеобразной тактовой частотой, мерой течения внутреннего времени книги оказывается средневековая строгость её формы. Она словно перебрасывает биографический мост от юности автора к его сегодняшнему дню. Рискну предположить, что от тогдашних близких и любимых к нынешним.

Звонок к уроку снится по утрам,Как будто я не от всего свободенИ сердце не рассёк ужасный шрамОт многократной пересадки родин.

Всякой книге – своё время. Ей необходимо быть вовремя написанной и необходимо быть вовремя впервые прочитанной. И особая удача, когда нерукотворный памятник – стихи получают достойное рукотворное воплощение. Благодаря издателю и иллюстратору «Тетракатренов» Григория Марговского – Елене Моргуновой книга получила графическое и полиграфическое воплощение, делающее её самостоятельным произведением искусства. Поэт – повелитель вечности, и созданное им заслуживает подобающего одеяния.

Вадим Седов

Китайская ваза

Не мандарин ли сватался к царевне,Когда, в плену раскопов и излук,Из белой глины горные деревниВысокий чистый извлекали звук?Иль заключал союз тысячелетнийС драконом огнедышащим колдун?Догадку, обессмысленную сплетней,Расплавило сиянье стольких лун!И мы вдвоём, на ветреной террасе,Скрепив объятья сливовым вином,Как будто бы прозрели в одночасье,Очнувшись в измерении ином…Вскипал похлёбкой рисовой на ужинГустой туман, по мреющей косеНосились капли снизками жемчужинИ в мельничном взрывались колесе.

Изобретатель

Отринь дуэли. Главное – идея,Что мир пронзит спасительным лучом.Пусть гений, над расчётами потея,Окажется в итоге ни при чём.Чертя координаты на бумаге,Как шпаги, с осью скрещивая ось,Мечтай лишь о мыслительном зигзаге –Всё прочее решительно отбрось!С годами, впрочем, сделавшись смиренней,И ты поймёшь: как звёздам несть числа,Так вероятность значимых прозренийВ условиях абсурда возросла.Клинок бретёра возвратится в ножны.Учёная захлопнется тетрадь.Все варианты бытия ничтожныВ сравненье с шансом не существовать.

Премьера

Мир, созданный из вещества обмана,Замыслен был как проблеск слепоты:Чтоб глухари партера осиянноНа бис немые вызывали рты;Чтоб рококо паучьих декорацийВ либретто набросал властитель дум –И зал вопил, что он второй Гораций,На свиноферме прикупив парфюм;Чтоб, арию удавленника выдав,Счастливчик фонограмму наложилНа па-де-де безногих инвалидовИ менуэт изысканных горилл, –А две уборщицы из бенуараС вахтёром, что так царственно облезл,Навосторгались попугаем ара,Зажавшим в клюве дирижёрский жезл.

Весна

Я радуюсь, когда моё дитяСадится на скрипучие качели –Растрёпанно, с картины Боттичелли,В промозглую обыденность летя.Глаза её искрятся из весны,Не замечая хмурости дискуссий:Ни ангела, погрязшего в искусе,Ни демонов, что им соблазнены…А мир живёт, уже и не боясь,Что таинства времён истаял трепетИ умопомрачение расцепитПричин и следствий подлинную связь.И всё ж таки: пока её зрачкиНеизречённо светятся любовью –Я ненависти полон к послесловьюИ жажду продолжения строки.

Тавромахия

По абрису гранитного карьераГоняют мотоциклы вперебой,И старый клён, как опытный тореро,Их дразнит багровеющей листвой.Амфитеатра гул из преисподнейДоносится, но байкеры, кружась,В надежде ощутить себя свободней,С фиестой не усматривают связь.Им невдомёк, что мечет бандерильиПоследний одуванчик на лугу,Что это предки их уговорилиНад пропастью описывать дугу.Рокочет «Харлей-Дэвидсон», и срокиКолеблются, но жертвенник горит,Покуда в грандах теплится высокийДух Реконкисты и её коррид!