Тётя Mina

— Что делать? Вы их привезли, им нужно чем-то питаться?

Пошли бражничать, каждую ночь компаниями ходили немцев грабить. Появилось у них оружие, гранаты. Всё волокли в лагерь. Девчата обзавелись мужьями, наряжались в чужое, спать стали на перинах. Часиками обзавелись. Плит понаделали во дворе, целыми днями жарили-парили и объедались. Самогон появился. Поначалу бауэрам окрестным плохо пришлось, но они быстро сообразили и стали нанимать охрану из рабочих. Дело и до стрельбы доходило: грабители приходили вооружёнными, но и отпор получали из стволов. Кто-то и сирены себе ставил: как нападают — сразу хозяин тревогу играет! И американцы на защиту становились, да нашим всё было нипочём! У одного бауэра сирену сорвали и притащили в лагерь. Поставили на барак и развлекались её воем. Зависть моего пацана обуяла от чужой вольности, и он тоже, было, собрался в "ночной поход" отправиться, но я сказала:

— Если ты пойдёшь, то я отцу всё расскажу! Пусть он на тебя посмотрит, какой ты грабитель и бандит! — Марк отца любил и боялся его огорчить. Он и не знал, что брат ему отчим. Просила я ночных разбойников:

— Не берите вы его с собой, он вам только мешать будет! — там верховодил парень, поляк, его я и просила.

— Хорошо, тётя Нина, не возьмём мы его.

А я продолжала отчитывать Марка:

— Сукин ты сын! Чего тебе ещё нужно!? Ты голоден? Нет! Раздет и бос? Нет! Чего ты ищешь? Война кончена, нужно думать, как домой возвращаться нам.

А тот всё от зависти страдал: ну, как же! Это нужно: часы вешают и из пистолета по ним стреляют! Вот бы и ему так меткость свою проверить!

А однажды я не доглядела, и он в суматохе куда-то пропал!! Возвращается через какое-то время и приносит двух кроликов. У видела и говорю:

— Что!? Взял это у таких же горемык, как и твой отец!? Тебе не стыдно!? — и неделю с ним не разговаривала…"

Так они прожили до августа:

"…действительно мы были свободны. Работы я никакой не гнушалась, бывало, что и стирала людям, и шила. Давали мне за труд, да и американцы нас кормили. Немцы наши уборные убирали, и они же нас и лечили. Была у нас девушка, у неё был "зоб", так они ей и операцию сделали. Но неудачно что-то там было, рана долго не заживала. Американское начальство узнало, кто делал операцию, и дало нагоняй тому доктору. Заставили лечить под их контролем.

Из наших засранцев выискались такие, что стали роты из ребят и девок собирать да учить маршировать на плацу. Всегда у нас кто-то "главным" бывает, а остальные только подчиняются. Однажды с таким сцепилась:

— Чего ты ни свет, ни заря людей поднимаешь, подхалимская твоя рожа!? Кому твои маршировки здесь нужны!? Не отравляй свободные дни, катись отсюда! О себе подумай! — да не посмотрела спросонья, кто нас будит. А это оказался какой-то советский военный чин.

Когда лагерем руководили американцы, то всё было хорошо, но потом почему-то они поставили бельгийца. Тот долго не продержался: кто-то, видимо рассудил так: "если в лагере русские — вот пусть ими русский и управляет"

Так у нас стал комендантом военный. И тут же, как у нас всегда водится, комендант образовал вокруг себя "помошников-активистов" И началась открытая растащиловка: сигареты курящим урезали, тушёнка американская исчезла, готовка стала такой, что впору свиней ею кормить. И все знали, что продукты уходили "налево", но кто бы посмел такое сказать "товарищу" коменданту? Что поделать, "свои"! — и это всё творилось на территории, занятой американцами. Союзниками, то есть…

Глава 3. "Исход"

Как "шифровальщик" тётиных записей испытываю затруднения: помимо того, что она написала, многое рассказала устно. Имею право излагать устные рассказы тётушки, и если "да", то, как назвать сочетание устного с "письменными показаниями"? Вот эти:

"через какое-то время в лагере появился советский офицер в чине майора. Собрали нас всех, и майор стал речь держать:

— Товарищи! Друзья! Мы вас освободили от проклятых немецких эксплуататоров, и теперь вы должны вернуться на родину" — что ещё нёс майор — об этом не трудно догадаться. Все слова у майора были красивые, но других слов, прекраснее, чем "родина-мать ждёт вас с цветами", он не говорил. И как-то в один день, уже после майора, появилась в лагере врачиха Александра, да, та самая, что опекала нас в лагере, и говорит:

— Девочки, ничего хорошего вас на родине не ждёт! Уходите из лагеря, вас никто не держит! не ждите неизвестно чего! Поверьте мне! — мало кто из девчат Александру послушали и ушли из лагеря, а остальные остались…"

— Скажи, а у тебя были желания остаться там навсегда?

— Не то, чтобы очень, а что-то томительное в душе было. Да и как могла остаться? А Марк? Должна его была вернуть матери с отцом?

Эх, тётя! Многое ты не знала, пребывая на шахте со странным для нашего уха немецким названием "ВеШе": твой брат и мой дядюшка, как и отец, стал коллаборационистом. И было от чего пойти в услужение к оккупантам: семейство в количестве трёх родных детей просили хотя бы какое-то пропитание на каждый день. Ты знаешь, что было с тобой и с Марком потом в Германии, но ты ничего не знала, что творилось тогда в доме брата. А дома было вот что: супруга брата не чуралась связей с пришельцами: кровь — она всегда кровь, если она "блядская". Смотри начало семейной жизни дядюшки.

Потом было освобождение "советской земли от захватчиков", твоего брата (и моего дядюшку) взяли в армию для того, чтобы он полной мерой рассчитался с захватчиками и, по совместительству, со своими недавними работодателями. Бывали такие анекдоты в то время.

Твой брат был убит в бою, и никто не знает где и когда. Это наше, родное.

* * *

Однажды репатриантам объявили, что их будут перевозить в другое место. Ближе к пункту репатриации:

"…а потому мы вас просим оставить место вашего пребывания в порядке. Сюда, в ваши бараки, придут другие репатрианты, ваши соотечественники, им здесь какое-то время придётся жить"

Остановись, читатель! Закрой глаза, не смотри на следующую строчку в тётушкиных записях, попробуй догадаться о том, что она могла написать далее? Получилось? Умница!

"… не тут-то было! Наши русские свиньи и погромщики сами себя не уважают, но ждут уважения от других. Очень мечтают! О каком авторитете речь вести!? Ну и показали: всё, что можно было разбить — разбили. Электролампы в светильниках не оставили целыми, побили окна, посуду, поломали топчаны, на которых спали, порвали занавески. До слёз просила не делать этого, а потом стала кричать! Да что могла одна сделать с двадцати девятью молодыми стервами? Был среди погромщиков техник один, говорю ему:

— Будь я проклята, если очень скоро вы не вспомните этот разгромленный барак! Три года он вам служил, а вы с ним так обошлись! — а тот только ухмылялся поганенькой ухмылкой"

Повторяю, что тётушка писала как бы по наитию, но откуда такая уверенность? Наитие очень часто необъяснимо нашими знаниями и представлениями, и на первый взгляд события, о которых нас тянет пророчествовать, не представляют интереса…Но потом, когда они сбываются…

"…посадили нас в машины и повезли. Была в лагере и полная семья: муж, жена и двое детей. Когда они узнали, что лагерников будут вывозить на репатриацию, так они тут же, не медля, ушли из лагеря и сняли квартиру у немцев.

А нас привезли в абсолютно пустой, без единого жителя, посёлок и разместили по домам. В посёлке до нас убили американца и американцы жителям посёлка, абсолютно всем, предложили немедленно покинуть населённый пункт без всяких вещей!" Немцы и ушли с палочкой в руках, куда глаза глядят. Вот в эти дома и поселили нас. Но наша партия репатриантов была второй, а до нас в посёлке уже побывали наши, русские…"

Дорогой читатель! Нужно повторять, как выглядели немецкие дома после вселения первой партии русских людей? Может, не стоит? Глядишь, ещё в "клеветники" впишут… Но как быть с тётушкиными записями? "Это — пишем, а это — вычёркиваем"?