Тейа
Шрифт:
Он говорил, как искуситель, как дьявол. И если бы перед ним был кто-то другой, легко смог бы его убедить...
– Вудли, ты помнишь, как мы стояли тогда на баррикадах? Люди зажигали свечи, пели. Помнишь, как ночью перед зданием парламента было холодно. Тысячи людей стояли рядом. Они держались за руки и с надеждой смотрели на меня. Какая-то женщина подошла, сняла теплую шаль и накинула на меня... На нас... И так под этой шалью мы с тобой вдвоем простояли до утра, а потом жаркое солнце и тепло... И победа...
Он говорил, как великий оратор. Где-нибудь в Оксфорде или на сцене драматического театра ему не было бы цены... Но только не здесь, перед Вудли...
–
– Нет!
– Бобби отпрыгнул от него и как-то обмяк. Потом сел на стул, молча глядя сквозь эти стены куда-то вдаль мысленно находясь далеко отсюда. Его глаза снова наливались кровью. Нет, он не был пьян, он находился на пике своего возбуждения, и временами казалось, что он обезумел.
– Мне наплевать на эти деньги. Наплевать на своих родственников, которые, как пиявки, присосались ко мне - никогда не знал, что их так много... Наплевать на этот жалкий народец... Ты не понимаешь! Завтра я сяду в танк, махну рукой и пойду воевать! Тысячи людей, увидев это, двинутся за мной и будут стрелять и убивать. Убивать своих соседей, друзей, родных... Они будут идти за мной, за своим президентом, которого избрали, и теперь будут за него умирать... Тебе не понять... Ты никогда не был здесь, наверху, и не знаешь, что это такое... За это можно отдать все... И пока я президент и генералиссимус,… то есть, главнокомандующий, мне наплевать на ваши приказы!
Он обезумел. Теперь уже ничто не могло спасти этого маленького монстра в его маленькой стране. И Вудли больше не было его жалко...
– Но даже если мои снаряды завтра не полетят туда, на ту сторону, они все равно разорвутся.
Это последнее, что он смог произнести. Перед его глазами мелькнула какая-то вспышка света и все... Это был конец... Конец маленького человека и большого гения... Маленького Наполеона, так и не успевшего стать Императором…
– 17 -
Вудли беспрепятственно покинул дворец. Охрана его хорошо знала, и были четкие указания – всегда, в любое время суток, пропускать этого человека. Его и пропустили и даже проводили к выходу, пожелав доброго пути, просили не забывать дорогу во дворец. И теперь он шел по городу, озираясь по сторонам.
Всегда после выполнения очередного задания в душе занимала место какая-то пустота. Вот и сейчас он разглядывал пешеходов на этой улице, смотрел на машины, на дорогу, где светофоры пунктуально пропускали людской поток куда-то вниз, к морю. Улицы заполнялись нарядными горожанами. Было лето, было жарко, все стремились по своим субботним делам. Торопились или не спешили вовсе, и ему стало приятно, что завтра он не впустит сюда толпы людей в военной форме, танки не пойдут по этим улицам, сбивая светофоры, армии мародеров не будут входить в дома, забирая свои трофеи, военные арестовывать этих загорелых мужчин и женщин. И как хорошо, что этот город и страна не узнают, что такое война…
На следующее утро, проснувшись в своем отеле, он четко следовал инструкции. Забрать отсюда его могла только “организация”, в условленном месте и времени, и сейчас он выжидал. Почему он не мог сам вернуться домой? Это было совсем другое время. Он никогда не верил в это и по своему складу ума не мог серьезно относиться к такой версии, но и вопросы лишние не задавал - так его учили. Другое, так другое! И поэтому сейчас терпеливо ждал. Условленное место – уютное кафе в самом конце набережной. Время 09.50 на больших круглых часах, висевших напротив, и теперь, когда
еще оставалось несколько минут, можно было, не торопясь, выпить чашечку утреннего кофе.Люди просыпались, и улица постепенно заполнялась прохожими. Воскресенье - почему бы не выспаться и не провести время дома с семьей, с детьми. А эти все куда-то торопятся, и даже сегодня не дают себе покоя… Он все смотрел и уже не понимал, что происходит. Какое-то волнение было на лицах этих людей, они неслись по набережной, а вдалеке был причал, где стояли корабли, и там собралась огромная толпа. В воздухе уже не пахло сонным утром выходного дня, и толпа эта была совсем не праздная. Люди кричали, забегая на корабль. Тот, наконец, загудел и быстро стал уплывать в открытое море, а над головами пролетели самолеты эскадрильи.
– Они совсем с ума сошли?
– подумал Вудли, – летать над городом!
Он вошел в помещение бара, где работал телевизор, надел наушники переводчика и уставился на экран.
– Ах, мерзавец! Ну, Бобби! И как он мог пропустить такое!
Часто, когда человек говорит свои последние слова, они что-то да значат. И как он упустил это из виду. “Но даже если мои снаряды завтра не полетят туда, на ту сторону, они все равно разорвутся”, - кажется, так попрощался с ним этот мерзавец.
На экране шел репортаж с мест боевых сражений. Танки переходили границу, и горная долина огласилась залпами взрывов. Артиллерия сносила маленькие горные поселки, словно то были домики из картона. А они и были из картона. И только один Вудли в толпе обезумевших зрителей знал, что война эта нарисована, и снята она была в студии маленького гаденыша - сынка Бобби, который недавно захватил киностудию и смонтировал этот фильм. И только Вудли знал, что это была жалкая подделка, провокация!
– Это монтаж! Кино! – вскричал он на все кафе.
– Это война, дорогой, стреляют боевыми. Какой монтаж?
Он уставился на бармена, который понимал его английский. Хотя, какая теперь разница…
– Посмотри, сейчас этот танк взорвется и упадет в реку, - произнес он.
И, действительно, танк, проехав несколько метров по краю скалы, взорвался и рухнул в реку.
– А ты откуда знаешь?
– удивился бармен.
– Знаю-знаю, потому что один идиот уже показывал мне это кино, - бормотал Вудли, глядя на экран…
– А вот эта война уже настоящая!
– прошептал он, – сначала провокация – потом война…
И вот уже пошли настоящие кадры о войне. Там, на той стороне, военные, не успев разобраться, работали на опережение. Теперь уже их артиллерия сносила поселки на этой стороне границы. Их танки шли в атаку, устремляясь сюда к столице. А за ними шли союзники, чьи эскадрильи уже пролетали совсем рядом. И уже можно было не смотреть телевизор - город бомбили, набережная покрывалась воронками, а люди, обезумевшие от ужаса, падали, снова поднимались, мчались к кораблям и лодкам, словно это могло помочь…
На экране снова возникла картинка, которая не требовала перевода. Две ядерные державы столкнулись лбами в небе и на земле. К ним подключались их союзники по всему миру, и казалось, уже все позабыли про эту маленькую страну, где все и началось, потому что теперь тяжеловесы опустошали свои арсеналы, десятилетиями ждавшие своего часа. И час этот пробил.
Вудли вышел на улицу. Чашечка кофе стояла на столике там, где он ее оставил.
– Попросить повторить, - подумал он, оглядываясь, – но просить было некого. Он сидел и спокойно выполнял инструкцию - если воскресенья нет, значит, каждый день в условленное время, если нет времени…