Тиберий

— Я больше не могу оставаться в этом городе, — признавался он Сеяну. — Меня душит людская злоба, и я чувствую, что сам начинаю ненавидеть сограждан еще сильнее, чем они — меня.

— Тебе надо удалиться в Кампанию, — советовал верный соратник. — Благодаря твоим мудрости и опыту, ты можешь руководить этим сбродом и посредством писем. Удачный опыт уже был.

— Тогда здесь оставался Друз. А теперь нет никого, только враги. Я вынужден вновь надеть на себя ярмо власти.

— Да, если бы мы с Друзом держали в узде Рим, ты мог бы чувствовать себя спокойно где угодно.

— Теперь мне уже не вырваться из этой западни. До скончания скорбной вереницы дней моих карабкаться мне под гнетом государственных проблем. И ради чего? Кто оценит? Кто продолжит?

— Не отчаивайся, Цезарь, есть Нерон с братом Друзом. Наконец, у тебя имеется еще и родной внук.

Тиберий пытался найти утешение в делах. Провинции завалили столицу жалобами на магистратов. Государственные чиновники в полном соответствии с нравами своего века использовали пребывание в должности для самообогащения и не ведали о каком-либо другом назначении магистратур. Коррупция, вымогательства, махинации столичных посланцев опутывали экономику периферийных областей и заставляли ее рыдать серебряными слезами. Однако Тиберий значительную часть жизни провел в войсковых лагерях и в прочей нецивилизованной обстановке, а потому выглядел порою диковато, почти как первозданный римлянин. Он дотошно провел расследования и добился осуждения многих знатных лихоимцев. В благодарность несколько азиатских городов постановили воздвигнуть храм в честь Тиберия, Августы и сената. А некоторых подсудимых принцепс оправдал, усмотрев в обвинениях по их адресу злонамеренность недругов. Это также вызвало добрый отклик в народе. Но положительные мнения о принцепсе походили на случайные всплески речных струй, направленные против течения, и быстро растворялись в безудержном потоке ненависти. Всю отрицательную энергию разобщения антагонистического социума люди изливали на того, кто олицетворял собою государство. При этом в разгуле народной стихии просматривалась некоторая связность, угадывалась чья-то организующая мысль.

Форум шуршал зловещими слухами, на свой манер трактующими все происходящие в Риме несчастья. Еще недавно молва обвиняла принцепса в гибели Германика, а сегодня бросала ему упрек в смерти Друза. Старательные доносчики сообщили Тиберию несколько версий его расправы над сыном. Согласно самой популярной из них, он отравил Друза, будучи у него в гостях. Якобы принцепсу подбросили анонимное письмо с предупреждением, что в первой чаше, которую Друз предложит отцу за обедом, будет находиться яд. Подозрительный Тиберий внял предостережению и, отклонив угощение сына, заставил его самого выпить отравленное кем-то вино. Не предполагающий дурного Друз осушил злосчастную чашу, а мстительный отец внимательно следил, как он это делает, будучи уверенным, что тот принимает яд в страхе разоблачения.

Наслушавшись подобных историй, Тиберий готов был немедленно выпить яд, чтобы навсегда излечиться от такой жизни, или выставить на форуме огромный чан со смертоносным зельем и упоить им плебс. Все чаще у него возникали агрессивные стремления. Не справляясь в одиночку с дурными страстями, он призвал на помощь Сеяна. Тот, добросовестно выслушав своего императора, изрек:

— Чернь никогда не понимала великих людей и норовила измерить их высокие помыслы собственной низостью.

— О чем ты? — спросил Тиберий, который, будучи в прострации, туго воспринимал его слова, как и все остальное.

— Так, Цезарь, толпа объясняет себе твою стойкость духа, проявленную в трагические дни после кончины Друза. Они полагают, что если ты не рвал на себе волосы и не заливался слезами, то, значит, обо всем знал заранее, а если знал и не воспрепятствовал, то, следовательно, сам все устроил.

— Чудовищно.

— На то она и чернь, чтобы иметь черную душу.

— Но кто, по мнению плебса, подбросил мне письмо?

— Да кто угодно! — усмехнувшись, воскликнул Сеян. — Некоторые называют даже меня.

Тиберий недоуменно посмотрел на друга, отказываясь верить услышанному.

— А что в этом удивительного? — продолжал рассуждать Сеян. — Нас давно пытаются рассорить. Определенные силы видят для себя шанс только в нашем разъединении. "Разделяй и властвуй", — как говорили наши предки.

— А не думаешь ли ты, Луций, что это именно те силы, которые могли передать мне письмо?

— Ты, Цезарь, так говоришь, будто письмо действительно было.

— Если бы оно существовало, то стало бы уликой не против Друза, а против самих авторов. Я бы их вывел на чистую воду! Ты замечаешь, Луций, что кто-то управляет всей этой шумихой.

— Твоя проницательность, Цезарь, заставляет меня задуматься.

Тиберий отпустил Сеяна и погрузился в воспоминания о лучших временах.

"Тебя ли мы видим, император!", "Тебя ли встретили невредимым?", "Я был с тобою, император, в Армении!", "Ты наградил меня в Реции!", "А меня в Винделиции!", "Меня же в Паннонии!", "Меня в Германии!" — такими возгласами встречали его солдаты двадцать лет назад и при этом норовили взять за руку или хотя бы прикоснуться к нему. Как они любили его, верили ему, шли за ним на смерть. Впрочем, он был самым бережливым к своим солдатам римским полководцем. Благодаря его осторожности и предусмотрительности, собственные потери в римском войске сводились к минимуму.

Причем им восхищались не только соотечественники, но даже враги. Однажды знатный германец форсировал на утлом челне реку Альбис, прибыл в римский лагерь и испросил разрешения посмотреть на него, Тиберия. Дикарь долго разглядывал его в молчании, и, казалось, одно это созерцание цивилизовало варвара. Возвышенным тоном он произнес следующую речь: "Наша молодежь безумна, если чтит тебя как бога в твое отсутствие, а теперь, когда ты здесь, страшится твоего оружия, вместо того чтобы отдаться под твою власть. Я же сейчас вижу бога, о котором раньше слышал, и за всю свою жизнь не желал и не знал более счастливого дня". Тиберий помнил, как уходил германец, постоянно оглядываясь на него.

"Почему теперь все изменилось? — думал Тиберий. — Куда подевались добрые чувства людей?"

Меланхолия принцепса, похоже, заразила и Сеяна. Тот утратил расторопность и никак не мог выполнить поручение своего императора. Когда же Тиберий в упор потребовал от него объяснений, Сеян сказал:

— Я не смею встревать в дела семьи Цезарей.

— Ах вот как? — закусив губу, мрачно произнес принцепс. — Значит, все-таки Агриппина! А я уже начал продвигать ее детей. Недавно Нерон выступал в курии по вопросу о посвящении нам храма в Азии. Сенаторы приветствовали его со всем восторгом, на который способна их лесть. Я думал, они таким образом угодничают передо мною, а в действительности, может быть, перед Агриппиной?

— Уволь, Цезарь, это запретная тема для меня! — взмолился префект.

— Ты бросишь меня в беде?

— Я буду охранять и защищать тебя, но не стану нападать на божественное семейство. Его дела выше разумения смертных.

— И все же сообщи, что знаешь.

— Только слухи, Цезарь. Конечно, у всех на устах имя Агриппины. Но, как тебе известно, чернь любые свои бредни норовит украсить именами знатнейших людей. Возможно, она — лишь яблоко раздора.

— Нет, она — сама Пандора.

— И все-таки Агриппина — только женщина…

— Ты прав, надо искать мужчин, которых она использует. Сыновья еще юнцы. Кто-то должен быть, ищи.

И вскоре Сеян действительно нашел, но прежде произошло другое событие, обострившее обстановку в столице.

Открывая новый год, понтифики в традиционной молитве о благополучии государства и принцепса наряду с Тиберием упомянули Нерона и Друза. За ними эту формулу повторили все прочие жрецы. Повсюду в торжественной тишине храмов пред стечением огромного числа замершего в почтении народа звонко раздавались имена сыновей Агриппины.