Тиберий

Впрочем, в ту пору Тиберий использовал Гая в своих целях ничуть не меньше, чем он его. Прикрываясь популярным наследником, старец представлял народу династию и создавал видимость благополучности и надежности власти. Быть рядом и изображать из себя верного последователя политики Тиберия — вот все, что в тот момент требовалось от Гая. Легко решив с ним эту задачу, принцепс обратил свое внимание на более сложные проблемы и не слишком вникал в психологию юноши.

Под предлогом посещения провинций Тиберий призвал к острову эскадру и теперь имел возможность к бегству в случае неудачного поворота событий в Риме. Он тщательно продумал линию поведения в различных ситуациях и был готов к любому сценарию развития мятежа.

Когда уже приближался день передачи консульских полномочий суффектам, а в ту эпоху в течение года сменялись несколько пар консулов, Тиберий отправил письмо Сеяну с подтверждением обещания выдать за него Юлию, как только он освободится от магистратского империя. Все это казалось логичным и не вызывало подозрений Сеяна. Действительно, не прерывать же священный для римлян консулат ради свадьбы! Но все же Тиберий решил подстраховаться и дополнительно пообещал врагу бессрочный трибунат. Таким образом он давал понять Сеяну, что готовит его на роль принцепса. Тому оставалось только дождаться, когда он официально станет вторым лицом в государстве, и после этого низложить Тиберия, обвинив его в гонениях на аристократию, которые сам же и инициировал, а еще в порочном времяпрепровождении на Капреях.

Консулами суффектами стали Меммий Регул и Фульциний Трион. Тиберий выведал их настроения, изучил связи и сделал ставку на Регула. Ему накануне решающего дня преданный вольноотпущенник принцепса Эвод передал послание правителя для сената. Тиберий хотел, чтобы его акция выглядела законной, поэтому не стал затрагивать Сеяна во время исполнения должности, и дождался, когда его персона лишилась магистратского иммунитета.

На тот момент Тиберий сделал все, что мог. Оставалось ждать развития событий в Риме и затем действовать по ситуации. Несколько месяцев он готовил этот упреждающий удар коварному врагу, просчитал десятки вариантов, продумал сотни деталей операции. Теперь у него были все основания верить в успех, но именно сейчас его охватил страх, страх безудержный и всеобъемлющий. Прежде необходимость борьбы и жажда победы не позволяли ему предаваться панике, его полностью поглощали дела, но вот наступила пауза, и в образовавшейся пустоте четко обрисовались контуры чудовищной угрозы. Его власть, жизнь, доброе имя, судьба близких и участь самого государства оказались под вопросом. А мысль о холодном предательстве того, кого он считал лучшим другом, отравляла сознание ядом презрения к людям. Тиберий чувствовал себя заложником судьбы. Ужас такого состояния заключался в подчиненности чужой воле, прихоти случая. Каково было ему, правителю величайшего государства, ощущать себя рабом обстоятельств!

Он разработал грандиозную интригу, создал тончайшую сеть для безболезненного в масштабах страны, стерильного подавления заговора, включил в свою схему сотни людей, а косвенно задействовал миллионы. Но достаточно было лопнуть одной нити, распасться одному звену в цепи спланированных событий, чтобы над миром грянула война, сметающая все на своем пути. Стоит только кому-то из доверенных лиц принцепса проявить неосторожность или совершить измену, и результаты всех трудов окажутся перечеркнутыми, над Римом восторжествует предательство!

Какая отвратительная и унизительная смерть тогда постигнет Тиберия, каким позором завершится его правление, какие проклятья потомки обрушат на его имя!

Конечно, план Тиберия был гибок и предусматривал возможность отдельных осечек, но паутина его замысла имела и ключевые узлы, определяющие исход всего дела. Эти узловые роли он поручил самым верным людям, но разве можно было на кого-то полагаться после измены того, кто более десяти лет казался образцом верности? Именно сейчас у Тиберия возникли мучительные сомнения в надежности некоторых лиц, получивших ответственные задания. Как просто им было сломать всю игру! Еще вчера разработанный план казался Тиберию вершиной мастерства политической интриги, а сегодня он обнаружил в нем чудовищные бреши. И уже ничего нельзя изменить, время бесстрастно отсчитывает мгновенья до вынесения приговора!

Он вскакивал с места, торопливо ковылял старческой походкой на самую высокую скалу и до боли в глазах всматривался в утес на италийском берегу в надежде первым заметить сигнал оптического телеграфа, который должен был предсказать его судьбу и заодно судьбу всего мира. Там Тиберий проводил много часов в лихорадочной суете, терзаемый сознанием невозможности что-либо предпринять. А слуги и придворные вельможи потешались над стариком, в его возрасте способным еще чего-то бояться. Кто-то из них был осведомлен о происходящем, кто-то догадывался, но абсолютно никто не знал, чего именно боялся Тиберий.

А в это время Рим охватила паника, возникшая сразу после сенатского заседания, на котором было прочитано письмо принцепса. Особенно страдали сенаторы и богачи-вольноотпущенники. Сегодня их более всего ужасало то, что еще совсем недавно являлось самым желанным, и они метались по городу, рылись в своих закромах, уничтожая свидетельства благорасположения к ним Сеяна. А ведь эти свидетельства достались им немалой ценой. Кто-то заплатил половиной состояния, другие — предательством друзей и близких, а третьи продали префекту самих себя. Они так старались угодить Сеяну, так стремились услужить ему, а он вдруг оказался негодяем, хуже того, неудачником! Теперь эти обманутые чистые души возмущались его злодейством и истерично уверяли друг дружку в неколебимой верности принцепсу.

Едва только в Курии консул Регул начал читать послание далекого правителя, Сеян заподозрил неладное. Он встал с сенаторской скамьи, уверенно прошел мимо удивленных коллег к выходу, но, выглянув наружу, встретился взглядом с Макроном, окружившим здание храма Аполлона, где проходило собрание, когортами городской стражи. Тогда Сеян все понял и, сохраняя внешнее спокойствие, вернулся на прежнее место.

Накануне к нему подошел Макрон и сказал, что принцепс прислал рекомендацию сенату о предоставлении ему, Сеяну, трибунской власти. При этом он вел себя подобострастно, как бы смирившись с превосходством соперника. Сеян поверил скорее его поведению, чем словам, поскольку такие люди в дурном выглядят убедительнее, нежели в добром. Отложив все дела, он явился в храм Аполлона, но подчеркнутая суровость Ругула и тон письма принцепса насторожили его. Изучив Тиберия, он знал, что, выступая с хорошими вестями, он по-другому строит даже самые первые фразы. Только теперь ему показалось подозрительным, что со знаменательной вестью к нему был подослан именно Макрон. Под влиянием обещаний принцепса Сеян предался эйфории и утратил бдительность.

Еще недавно, будучи консулом, он мог бы прервать чтение любого письма и перейти в контрнаступление. Но сегодня грозный организатор государственного переворота формально являлся рядовым сенатором, и ему пришлось выслушать все, что Тиберий пожелал сообщить о нем собранию.

Однако поначалу письмо не всем показалось важным обличительным документом. Оно было написано в уже привычной нудной манере. Принцепс в очередной раз обращал к сенаторам упрек в том, что они не проявляют снисхождения к его старости и не только не стремятся облегчить его участь уставшего от трудов человека, но своим попустительством пороку взваливают на него новые проблемы. Только после обтекаемого вступления принцепс перешел к делу и возмущенно вопросил: как могли они допустить, чтобы в их среде вызрел заговор, имеющий целью государственный переворот? "Отечество оказалось в шаге от катастрофы, — писал он далее, — и спасение пришло от бдительной женщины. А где были магистраты, рядовые сенаторы, жрецы, представители государственных коллегий, чиновники? Неужели в этом гигантском городе только одна Антония любит Отечество? Разве только у Антонии сохранились глаза и уши, остался ясным разум? А все остальные превратились в слепцов, не видящих дальше порога собственного дома, не слышащих ничего, кроме звона монет, не способных издавать иные звуки, кроме урчанья сытого брюха?"

Предельно сгустив краски, Тиберий, наконец, назвал имя организатора заговора и перешел к изложению фактов. При этом он представил сведения о подкупе войска, организации покушения на правителя и плане непосредственного захвата власти, но лишь намекнул на другие преступления, связанные с расчисткой пути к трону и уничтожением конкурентов. Он считал, что сказанного вполне достаточно для ареста Сеяна и его ближайших помощников, а остальную информацию намеревался использовать, в случае если дело затянется, постепенно, для подавления сопротивления врага. Очевидно, что Сеян попытается оправдать свои действия заявлениями о непригодности Тиберия к роли принцепса и выступит с обвинениями, способными, конечно же, потрясти народ. Вот тогда победитель германцев и паннонцев выведет на поле боя свои резервы, и мир узнает об отравлении Друза и гонениях на других видных людей.

А завершил принцепс свое послание слезными просьбами к отцам-сенаторам проявить заботу о нем, жалком старике, и прислать за ним консула с охраной, чтобы он мог возвратиться в Рим.

Этой припиской Тиберий хотел мобилизовать сенаторов на самостоятельную борьбу с мятежниками, в очередной раз провоз-глашая свою отстраненность от непосредственного ведения дел в связи с возрастной немощью, но в то же время давал им знать, что в какой-то момент может явиться сам и проверить их действия. Возможно также, что этим шагом он намеревался нейтрализовать консула Триона, которому не очень доверял.