Тибетское Евангелие

Женщина стояла передо мной на коленях. Волосы тихо бежали с ее плеч на пол. Из угла в угол хижины тихо шли мыши, сверкали бусинами глаз. Тускло горел красный огонь в очаге, догорал. Купцы уже спали на расстеленных шкурах, тепло и сладко было им.

Положил руку на голову женщины. Ощутил, как тепла, горяча ее голова под густыми рыжими волосами.

Я пойду с тобой, Путник, так сказала.

Меня зовут Исса, сказал.

И сказала мне: Я знаю, господин. Я видела сон. Сегодня утром дикая птица прилетела с реки Ганги, ее шея была обвязана низкой алых кораллов. И поняла, что придет ко мне родная кровь.

Тихо встал перед ней на колени.

Купцы спали, мужья Минг Ти притворялись, что спят, на деле их уши вращались, как у диких зверей, пытаясь услышать, о чем бессонный путник беседует с их женой.

Рядом, близко стояли на коленях, соприкасаясь руками и бедрами. Чувствовал, как женщина дрожит.

Есть ли у тебя дети, спросил ее.

Знал ответ. Спросил, чтобы она сказала сама.

У меня родился ребенок, он прожил на свете три года и умер, утонул в горной реке, тихо сказала.

И сказал так: Иди со мной в Страну Снегов, к священному Синему Озеру Будды, Глазу Неба, и очистишься там. И Владыка Озера, великий бог снегов, подарит тебе еще ребенка. И еще много детей. И еще много мужей. Ибо счастье женщины — в чадородии, и радость ее — в том, как весело, царственно отдается она любимым мужчинам своим.

А есть ли тот, кто любим сильнее всего, тихо спросила, локтем моего локтя касаясь.

Это тебе решать, тихо ответил, и увидел, как свет глаз моих упал на каменные плиты, и очертил на камнях яркий круг, и в круге света стояла женщина на коленях перед мной, и улыбалась, и плакала, и молилась, и хотела любви.

АНГЕЛ ГОСПОДЕНЬ ГЛАГОЛЕТ: ПРОПАСТЬ

Тяжело брести в горах по узкой тропе.

Так тяжело, что от близости смерти наполняется веселой пустотой медный котел головы.

Ты можешь оступиться, свалиться в пропасть, распяливая рот в крике, каждый миг.

Но каждый следующий миг ты делаешь шаг. Еще один шаг.

Они шли медленно, выверяя шаги и соразмеряя их длину, в связке — каждый обвязался грубой веревкой вокруг пояса, и все соединились одним вервием, как одной кровеносной жилой.

Далеко позади остался Капилавасту, там мой господин сидел под деревом, под ним же в священной роще царица Махамайя родила чудесного младенца Гаутаму; а также под деревом, под ним же в рубище спал последний бродяга, обритый тибетским ножом-пурба, муни, безумец, что глаголил на дорогах равнодушным прохожим о страдании и избавлении от них: великий Будда.

Купцы говорили мальчику моему: Будда здесь родился, может, здесь и остался жить его дух? Нет, отвечал им царь мой, Исса, нет и нет. Нет его тут. Я найду его высоко в горах Тибета. У синего Озера.

Как имя Озеру тому, спрашивали его купцы.

Купцы ли? Они только притворялись купцами — кто стал бы развязывать поклажу, притороченную к бокам вьючных лошадок, и разглядывать, что там: хорезмская бирюза или кабульские финики, скифские меха или сирийские кинжалы? Они давно уже перестали быть купцами — прибыв с караваном в Равалпинди, они распродали все товары, что уцелели после нападенья разбойников близ Кандагара, и, зачарованные речами и нежным светом, исходившим от высокого лба моего мальчика, от его ясных, широко расставленных глаз, — глаза его обнимали все, что было впереди, и все, что находилось сзади; все, что пребывало внизу, и все, что мерцало наверху, — опьяненные светом от чела и рук человека, еще не знавшего, кто он есть и кем будет, навек простились с торговой стезей и обратились просто в странников, каких много течет, медленно перебирая ногами, по длящимся, как витые шерстяные нити, нескончаемым дорогам Азии.

Как имя Озеру тому, вопрошали они Иссу осторожно, боясь, что на излишнее любопытство рассердится он.

А он поднимал плечи вверх, потом опускал вниз, поднимал лицо к солнцу и беззвучно смеялся.

И отступали купцы с расспросами.

А теперь они медленно, рассчитывая нетвердые шаги, брели по узкой, уже брюшка стрекозы, горной тропе. По каменной нити, соединяющей жизни и смерти.

Там, внизу, на дне пропасти, — скелеты упавших со скал путников, кости лошадей и яков, белые черепа собак и ирбисов. Надо сжать зубы и преодолеть подъем. Вот осыпался вниз камень; надо чуть подвинуть ногу к серой плоти скалы, чтобы не заскользила стопа по плоским, гладким как монеты камням, иначе они, весело шурша, увлекут и тебя за собой: и ты полетишь в невесомом танце, раскидывая руки и ноги, не веря, что через минуту умрешь.

— Эй! — тихо сказал Исса, он шел первым, и обернулся. — Эй, Юсуф! Стой!

Розовый Тюрбан, шедший вслед за Иссой, покачнулся и встал.

Встали и остальные путники.

Вслед за ними послушно встали низкорослые, широкозадые, с мохнатыми ногами, тибетские лошадки.

— Что? — так же тихо, чтобы от звука голоса не посыпались вниз камни, произнес Розовый Тюрбан. — Что ты увидел, друг?

— Я увидел ее, — сказал Исса, и голос его был полон солнечной радости.

Длинные Космы, шумно сопя, обливаясь потом, вгляделся вперед, куда безотрывно смотрел Исса. Фыркали лошади. Здесь, в горах, не было надоедливых мух и слепней, не дававших житья животным в долине.

— Что, что? — воскликнул Черная Борода, идущий в связке последним.

— Тише говори, Марк! — прошипел Длинные Космы, перегнув обвязанную холщовым платком голову через простреленное стрелой кочевника плечо. Кровь давно запеклась под повязкой, Исса повязку менял на привалах, но все равно рана загноилась, и в ней, когда Исса обнажал ее, копошились белые, как снег, черви. — Скала обвалится!

Розовый Тюрбан прищурился и поднес ладонь к глазам. Солнце било в глаза острыми копьями лучей.

— Кого ты видишь, Исса?

— Ее, — голос Иссы был весел и тверд. — Она идет. Она ведет нас. Зовет нас! Неужели вы не видите?

Я видел, я. Тонкая белая, будто сотканная из чистейшего метельного, снежного полотна, женская тень скользила, струилась водопадом по отвесной страшной скале. Парила над обрывом. Перелетала над пропастью.

Вздрогнул: родная! — понял: ангелица, — и спросил себя: чью душу хранит, мертвую или живую? — и видел, как лицо Иссы преисполняется счастьем. Мальчик глядел на Ту, что ведет мужчину к цели, чтобы не оступился он, не погиб, не разбился.

Ветер высушил его губы. Золотой шелк юной смешной бородки занавесил обгоревшие на солнце щеки. Черная, обветренная кожа и парчовое золото бороды. Мощная, слепящая синь глаз, два горных озера на живом лице, и тихая улыбка нежностью соперничает с женской, с детской.

Прекрасный мой мальчик все глядел вперед, и я видел то, что видел он.

Белая снежная тень взметнулась. Рванулся на ветру подол платья. По краю подола вспыхнули, заструились огни. Женщина, идущая впереди, подняла руку. Она махала путникам. Приглашала: сюда, сюда! За мной!