Тигроловы

— А-а, не понравилось?!! — торжествующе вскричал Евтей. — Марш! Марш отсюда!! Мать твою... — И, выругавшись, выстрелил еще.

Этот выстрел громыхнул как-то особенно оглушительно — тигрица, сверкнув глазами и рявкнув недовольно, круто развернулась, сделала прыжок и канула в темень. Чуть помедлив, Евтей выстрелил в третий раз, затем, взяв пустой котелок и кружку, принялся стучать ими друг о друга, дико крича, улюлюкая.

Опять зарявкал молодой тигр в срубе, но мать уже не ответила ему. Перестав стучать, Евтей тревожно прислушался: тихо потрескивало пламя нодьи, монотонно шуршал снег, гулко и торопливо стучало в груди сердце. Зарядив карабин и поставив его на предохранитель, Евтей прошел под навес, устало опустился на пихтовую подстилку, налил в кружку теплой воды из чайника, принялся пить ее, терпко пахнущую дымком, жадными, торопливыми глоточками, удивленно косясь на свои крепкие узловатые ладони, — вяло обхватывая кружку, они мелко-мелко дрожали.

* * *

— Ну дак чо, Павелко, что делать-то будем? Надо совет держать, — с тоской поглядывая на чуть заголубевшее оконце, сказал Савелий. — Снег-то не перестает, надобно что-то делать, как думашь?

— Как скажете, так и сделаем, — вяло откликнулся Павел.

— Ну я маракую так примерно, — Савелий оглянулся на сидящего у порога сына: — Николай по такому снегу все одно не ходок. А и нам сидеть тут не резон. Надо скорее выходить на пасеку, да и Евтей с Юдовым скоро все сушины вокруг сруба сожгут. Тигра надо в клетку пересаживать да на зообазу отправлять. Мое такое предложение: давай сёдни пробьем тропу в сторону пасеки, сколько сможем, и вернемся сюды, а завтра по энтой тропе Николая поведем. Ежели до пасеки завтра не сможем дойти, сделаем нодью, а уж на третий день хоть на четвереньках да выберемся к пасеке. — Савелий с беспокойством посмотрел на Павла, нетерпеливо спросил: — Так или нет? Аль у тебя есть другой план?

— Я бы другое предложил, Савелий Макарович, — раздумчиво сказал тот.

— Ну дак чо? — обрадовался и насторожился Савелий. — Предлагай, я к тому и спросил: одна голова — хорошо, две — лучше...

— А третью голову вы уже не берете во внимание? — насмешливо спросил Николай.

— Присоединяйся, никто не запрешшат, — холодно сказал Савелий и, помедлив, добавил хмуро: — Ежели послушал бы Павла да не поперся бы на энту прокляту гору, глядишь, в тот же день и тигру поймали бы, и ногу сохранил бы...

— А зачем же ты и сам поперся на нее, если умный такой?

— А потому и поперся, что дурень был!

— А теперь, значит, поумнел? — усмехнулся Николай.

— А теперь поумнел! — вызывающе повысил голос Савелий. — Да, поумнел! Не усмехайся! Сёдни вот целу ночь лежал не спамши, всяко разны думы передумывал: теперь вот умней, кажись, стал, и, даст бог, ишшо поумнею. А ты вот, гляжу, и не желашь умнеть-то — усмехаешься! Спеси, гонору много... И я дурак старый... — Савелий безнадежно махнул рукой, нетерпеливо кивнул удивленному Павлу: — Давай, излагай план свой, надобно скорей бежать отсюдова.

— План мой таков, Савелий Макарович. — Павел оживился, но все еще продолжал посматривать на бригадира с удивлением. — Я думаю, что два и, тем более, три дня нам терять на выход к пасеке нельзя. У Евтея с Юдовым сегодня последняя нодья догорает, и придется им валить сушняк для костра. У костра, сами знаете, какая ночевка — мученье! Да и сушняка там на сутки-двое всего. К ним придется пробиваться день, да пока тигру в клетку перегонять... Словом, крайний срок — через два дня нам надо быть у них. Это первое... — Павел неуверенно посмотрел на Николая, сосредоточенно подкладывающего в печь дрова.

Савелий, вероятно истолковав взгляд Павла по-своему, обернувшись к сыну, поторопил его:

— Побыстрей дрова пихай, видишь, с открытой дверцей она, проклятая, ишшо хуже дымит. Надымил, ажно в горле першит... Ну дак чо на второ, сказывай!

— А во-вторых, — уверенней продолжал Павел, — на костылях Николай до пасеки и за два дня не дойдет. На лошади если сюда приехать — тоже не выход, и долго это, а ему нужна помощь немедленная, и местность здесь — буреломник да болото.

— Ну дак чо теперь, помирать ему тут? — рассердился напряженно слушавший Савелий. — Не пойму, к чему клонишь?

— Зачем помирать? Пускай живет на здоровье! — заулыбался Павел, но, увидев, что Савелий начал нервно теребить бороду, торопливо и серьезно обратился к Николаю: — Скажи, сколько килограммов ты весишь?

— Зачем это знать тебе? — настороженно спросил Николай.

— Я же серьезно спрашиваю.

— Ну, допустим, семьдесят два килограмма, что дальше?

— Я так и думал! — удовлетворенно кивнул Павел. — Семьдесят два плюс одежда, итого — восемьдесят кило. До пасеки, если идти напрямик, километров семь-восемь. А мне не однажды приходилось из тайги выносить в промхоз мясо и кабана, и изюбра... Да еще и капканы, и приманка, и карабин — килограммов на семьдесят грузу набиралось. Вытаскивать за пятнадцать километров, и ничего, терпимо...

— Ты что же, предлагаешь вытащить меня из тайги на себе, как борова? — едко усмехнулся Николай.

— Совершенно верно, только не как борова, а как больного человека.

— Ну-ну, спасибо, — продолжал усмехаться Николай. — Только, во-первых, жидок ты, конек-горбунок, упадешь подо мной на первом километре. Во-вторых, я просто не сяду на тебя.

— Ты это, Павелко, сурьезно предлагашь? — недоверчиво спросил Савелий, беспокойно заерзав вдруг и заозиравшись, точно потерял что-то.

— Нам нынче не до шуток, Савелий Макарович.

— А как же ты его понесешь, на закорках-то разве удержишь? Ну, тигру-то я видал, как ты пер, — крепок, не сумлеваюсь. Так ведь тигра в мешке, мешок с лямками... А так руками надо под коленами держать — не удержишь долго-то? Кабы вот на лямках...

— Так я, Савелий Макарович, это дело еще с десятого класса освоил! — улыбнулся Павел. — Кольку Кузьмина тащить вот так же пришлось. Женьшень пошли искать на Каменную горку, а его там змея укусила. Взял я Кольку на спину, да скоро и в самом деле руки онемели. Ну тогда я привязал к пустому рюкзаку перекладинку, вроде качели, веревочные стремена к брючному ремню пристроил. Сел Колька на эту перекладину, ноги в стремена, обхватил меня за шею, и четыре километра до поселка я его чуть не галопом провез. А он ведь, сами знаете, громила какой против меня. Так что, Савелий Макарович, затея эта вполне реальная...

— Чушь и бред — твоя затея! — Николай резко поднялся, поджав правую больную ногу, опершись рукой о край стола, допрыгал до нар и, пробравшись к стене, демонстративно улегшись на спину и закинув руки за голову, проговорил раздраженно и категорично: — Чушь и бред! Даже если и способен ты вынести меня, это еще не значит, что я дам на это свое согласие...

— Послушай, Николай! — как можно мягче и дружелюбней сказал Калугин. — Ты, пожалуйста, не думай, что я хочу показать Лошкаревым свою силу и выносливость и этим все-таки завоевать вашу благосклонность или как-то ущемить ваше достоинство. Ничего уже мне не нужно от вас. Абсолютно ничего! Тигров я с вами ловить больше не буду, сам отказываюсь от этого. Но сейчас мы обязаны не только о себе думать, но и о других тоже. Через два дня надо быть у Евтея Макаровича... У нас единственный выход, который я предлагаю. Если снегопад не перестанет к вечеру, то за сутки снегу навалит по пояс, и тогда мы все здесь застрянем... Ты же образованный, умный человек...