Тимкины крылья

— А фамилию вы почему не меняете? — спросил я. — На свою настоящую?

— Зачем? — удивился дядя Жора. — Моя мать, — ну, та, которая меня вырастила и воспитала, — лучше всех матерей была. Такой больше во всем свете не сыщешь. Всю жизнь только для меня прожила. А кто я, по сути, для нее? Случайный подкидыш.

— Так вы бы двойную тогда фамилию взяли, — сказал я. — Горбовский-Переверзев. У артистов же есть такие фамилии. Почему же у летчика не может быть?

Дядя Жора не ответил. Он шагал себе по острову и нес в сетке грязное белье и перекрученные корни. Шагал и как ни в чем не бывало козырял матросам и сержантам.

— А того человека, который прикарманил бумаги, вы не разыскали? — спросил я. — Куда-то ведь они делись.

Дядя Жора оглянулся и легонько похлопал меня по спине.

— Ладно тебе, Тим, — проговорил он. — Где ж его разыщешь? Через столько лет. Я вообще-то пробовал…

Он проговорил это так, словно извинялся. И я понял, что он не очень-то пробовал. Нельзя по-настоящему что-то пробовать, если ты такой спокойный. Даже не спокойный, а равнодушный какой-то. Я бы ни за что не смог быть таким равнодушным.

У колодца, как всегда, судачили о новостях женщины. Завидев нас, от колодца отделилась Люба-парикмахерша. Поводя плечами с накинутым на них платком, она двинулась нам навстречу. На черном платке горели красные маки.

— С легким паром, мальчики, — улыбнулась Люба ярко подведенным ртом.

В кулаках у нее были зажаты концы перекинутого за спину платка. Она будто придерживала платком голову, чтобы голова не очень запрокидывалась.

— Торопитесь? — спросила Люба, загораживая нам дорогу. — Ай малые дети дома плачут?

Она смотрела на дядю Жору с вызовом и насмешкой. На ее длинных ногах поблескивали черные туфли-лодочки.

— Или, может, хозяйка у самовара поджидает?

Дядя Жора робел при женщинах, как все равно Сеня Колюшкин. Даже еще хуже, чем Сеня Колюшкин.

— Ну, Любка! — крикнули от колодца. — Кому до чего, а кузнецу знай до наковальни!

— До наковальни? — сделала она удивленные глаза и перевела взгляд на меня. — А ты, никак, Тимка, в кузнецы подался? Вот бы не подумала.

— Да чего вы? — покраснел я. — Мы вас и не трогали вовсе.

Люба снова подняла глаза на дядю Жору, повернулась к нему плечом, вытянула вдоль плеча подбородок.

— Летал сокол за лесок, обронил там голосок, — нараспев проговорила она, притопывая по земле черной туфелькой.

Дядя Жора хотел что-то ответить, но голосок он, видно, действительно потерял где-то за леском. Насупившись, он за руку потащил меня мимо Любы. Он тащил меня так, будто самое главное было быстрей утащить меня. Будто все дело было только во мне. А Люба смотрела нам вслед и улыбалась.

И я не вытерпел и крикнул:

— Помылись — закройте душ!

Дяди Жорины пальцы сжали мою руку так, что я запрыгал на одной ноге и навалился на его руку грудью.

— Прибью я тебя когда-нибудь, Тимка, — вполголоса пообещал он. — Ей-богу!

— А чего она? — буркнул я. — Вы так ей сами ничего не смогли ответить.

— Глупый ты, Тимка, — сказал он. — Ничегошеньки-то ты не понимаешь. Стричься мне пора. Видал, какие волосы отросли?

Я посмотрел: никакие у него особенные волосы не отросли. Нормальные волосы. Еще целый месяц терпеть можно.

— Завтра после полетов иду стричься, — сообщил он. — Хватит.

Чего он вдруг придумал с этой стрижкой? Будто я не понимаю ничего. И не вижу. За несмышленыша меня принимает. Мне так обидно сделалось, что я и в комнату к нему не хотел заходить. Он меня сам затащил.

— Идем, идем, — засмеялся он. — Покажу что-то.

Принц Гамлет полетел в угол вместе с двугорбым верблюдом, бабой-ягой и пожарным в каске.

Со стены, из деревянной рамки с треснутым в уголке стеклом, смотрел на меня человек с чапаевскими усами и кубиками в петлицах. Он смотрел на меня спокойно и строго, будто хотел о чем-то спросить.

Дядя Жора вытащил из-под койки чемодан, достал потертую дерматиновую папку, полистал в ней бумаги.

— Вот все, что у меня осталось от отца, — сказал он и тоже посмотрел на портрет в деревянной рамке.

Мы сидели на провисающей пружинной койке, и я разглядывал желтые листки со схемами, набросками и цифрами.

— Как-то я показал это специалисту, — сказал дядя Жора. — Он высказал предположение, что в этих листках содержится ключ ко всей пропавшей рукописи. Здесь — расчеты, там была теоретическая часть.

— А вдруг здесь тот самый махолет, который будет держать человека в воздухе? — прошептал я.

— Все на свете — вдруг, — сказал дядя Жора. — Я вдруг летчиком стал. А мог бы вдруг сделаться скульптором. Из меня неплохой бы скульптор получился. Не то что летчик.

Он поднял с пола липовую чурку, на которой я обычно сидел под окном, повертел ее в руке.

— Попробую-ка я ее портрет вырезать. А?

— Кого — ее? — нахмурился я.

— Любин. Видал, какие глаза у нее?

— Чего глаза? Самые обыкновенные.

— Такие глаза Брюллов любил, — сказал дядя Жора. — Ты когда-нибудь замечал, как выписаны глаза на полотнах Брюллова?

Я понятия не имел, как выписаны глаза на полотнах Брюллова. Да и при чем тут глаза? Я совершенно не понимал дядю Жору. Я просто удивлялся ему. Перед ним лежит папка его отца с бумагами, в бумагах, быть может, скрыта тайна настоящего махающего крыла, а он про глаза!

Он заметил, что я надулся. И ни с того ни с сего опять заулыбался. Пряча папку обратно в чемодан, сказал:

— Быть тебе, Тимка, конструктором и не бывать тебе никогда художником. Это, наверно, один Леонардо да Винчи мог быть сразу и тем, и другим. А папку… Что ж, подрастешь — подарю тебе эту папку. Она для меня только память. А ты, глядишь, и вправду поднимешься в воздух на пристяжных крыльях.

Глава девятая. Птицы не умирают

Как умирают птицы? И куда они деваются после смерти? Я ни разу не видел на острове ни одного дохлого воробья и ни одной дохлой чайки. Может, они куда-то улетают перед смертью?