Том 1. Уездное
Шрифт:
И пополз к Колумбу желтоватый, древний туман. Закутал Колумба как ватой. Чудно стало Колумбу: вот запрятался он как ловко, поди-ка теперь раскопай… «Вот я тебя и обманул», – смеялся Колумб. «Ты – меня? Ого-го! А попробуй-ка, выпутайся, брат…»
Попробовал Колумб – и никак. Бьется в мягкой невидной вате, в чем-то, чего нет – и не выпутаться…
Стоял когда-то у самого Тяпкина лога развеселый помещичий дом. Шел тут дым коромыслом. В конюшне, посекшись, играли музыканты так, что помещики в голос ревели. Крепостные балерины-девки вели менуэты, мертвеньких младенцев рожали,
…Ивана Максимыча нету уж в помине, а в покоях по-прежнему все; только вот на конике красного дерева в темной передней не Мишка-казачок, гостей ожидаючи, носом клюет, а нестроевой Семен Вентерь. А то – те же штофные кресла кряхтят и диваны с финифтью мудреные; те же бюры забыто таят бийе ду; от старости желтые щелкают те же шары карамболя; ждут шепот горячий подслушать те же бессчетные чердачки, боковуши и ниши; в золоченых рамах те же все зеркала: на «нынешних» глядят презрительно – тусклым старческим взором.
Зеркала и зеркала… Сзади и сбоку – другой и третий обманчивый мир, и Колумбу навстречу шел тоже Колумб, шел бледный и тоже с нагнутой упрямой головой. И хуже всего: было некуда уйти от темных глаз Панни.
Путался Колумб, кружилась у него голова, притчилось: никакого, ничего настоящего нет, одни лишь дрожащие зеркала.
«Я тебя вижу во сне…»
– Нет, я тебя, – пробормотал вслух Колумб, и не слыхал Колумб, что сказала Лизанька, звонко смеясь. – Что?
– Наши-то две «тумбочки», сестрицы-то мои, за кавалера своего поцапались, – просмеялась фарфорово Лизанька.
И впрямь, на штофной козетке раково-красные петушились две «тумбочки», подскакивали на пружинах друг к другу – вцепятся вот-вот…
Колумб улыбнулся – очнулся: улыбка трезвит куда крепче нашатырного спирта. Лизанька упорхнула, поймал Колумб последнее слово «разниму» и увидел: из зеркала медленно двинулась к нему Панни… Сейчас…
Взглянул – захлебнулся Колумб в ее глазах. Неведомо куда покорно пошел за нею… Закружили винтовые ступени, завесился темной завесой тяжелый топот ног.
В забытой боковуше на полу шуршнули бумаги.
Месяц, заволокшись туманом, трепетал за окном…
Только одни глаза – одни глаза – пред собою видел Колумб.
– Так вы та-ак? – придвинулись глаза. – Вы с этой куклой, вы не хотите ни на…
Оборвала. Из-за далекой тихой завесы – топот ног…
– Я… Я же ведь это… – сказал Колумб. – Я – Иван Максимыч, – хотел сказать и не мог…
Взял теплую ее руку, сжал так, что услышал легкий хруст. И тотчас почуял на своих губах жаркие, жадные губы. Закрыл покорно глаза.
– Панни, вы же знали: я и тогда в подъезде… Панни, я вас всегда… – умолял ее Колумб.
Панни стала смеяться чуть слышно: закружились вертко, как бесы, вихорьки далекой метели…
Со смехом залезла горячей рукой в рукав к нему, поползла – все выше…
– А-а, всегда? – пытала огнем.
– Всегда, – ответил радостно-твердо Колумб. – Еще тогда, на приступочках…
…В настоящем, не зеркальном, мире прошли, должно быть, только минуты: вернувшись, увидал Колумб – Лизанька разнимала еще
сестер. Подбежала, протянула Колумбу ручки:– Вальс.
– Я вальс не хочу. Пойдемте лучше, тут жарко… – но Лизанька уходить не хотела.
– Сейчас ведь фанты…
В зеркале справа уже звали назад Колумба огромные глаза. Мимо мигал Семен Вентерь с подносом: обносил аршад. Был Семен Вентерь мышино-юркий и вострый.
«Надо Лизаньке взять… а то нырнет сейчас куда-нибудь в угол, в мышиную норь», – и стал Колумб, сам себе дивясь, ждать всерьез, что юркнет Семен.
Пила фарфоровая Лизанька бело-фарфоровый аршад. Почему-то очень понравилось Колумбу: показалось, так надо.
– Пейте. Пейте еще. Ну, пожалуйста…
Повернулся Колумб, чтобы Вентеря отыскать – и в первый раз увидал командира: в резном деревянном кресле деревянно сидел он, застылый, недвижный. Представился Колумбу совершенной мебелью.
Ударил оркестр. На туманном льду зеркал задрожали призраки пар. С Лизанькой несся куда-то Колумб, все равно куда.
– Ha подолах… какие теперь носят пуфы на подолах! – в ухо Колумбу протянул голос.
Поднял глаза – увидел засыпанные пудрой щеки, завитую челку Шурочки Васиной. И тотчас, как крылом, ударило с лету в лицо – отмахнулся… Скомканный платочек упал на пол…
– Прозевали, прозевали, вам… – захлопала точеными ручками Лизанька.
Вышел на середину Колумб, покорно глядел на Панни: как царица, она сидела посередине. Подвитой, нафабренный, лубочным пажом стоял сзади Володя.
Улыбаясь, что-то пошептал Володя царице.
– Завяжите ему глаза, – закричала Панни.
«Теперь куда-то поведет – и смерть…» – радостно захотелось Колумбу.
Володя взял за бока Вентеря, приволок откуда-то Вентерь подушки, положил их перед Колумбом на сажень одна от другой. Развязали Колумбу глаза.
– Ну, Колумб, – сказал Володя. – Теперь завяжем, и будешь прыгать. Только, избави Бог, не наступи…
И только обезглазел Колумб, Володя, пальцем всем погрозив, выхватил подушки, ткнул Вентерю их – и замер. Старательно прыгнул Колумб над пустым полом…
– Не задел? – спросил он Володю.
Публика зажимала рты, чтоб не фыркнуть, махали руками, умирали…
Колумб прыгнул еще раз над пустым… Ступил на каблуки – испугался – оперся руками – на четвереньках…
Тут грохнули все, застонали. Встрепенулся Колумб, содрал с глаз платок – и увидел… только одну Панни. Только ее. Она смеялась над ним, широко открыла свои крупные губы… Смеялась громко, больше не было никого слышно.
Колумб ступил к ней на шаг, упористо ноги расставив, глядя на нее с минуту. Повернулся, не спеша, ушел…
Оркестр плясал. Скользили в зеркалах искривленные тени. Мимо Колумба мелькнула пудра и челка Шурочки Васиной.
– Какие пуфы-то теперь на подолах… – крикнула она.
– Бедный. Вот еще вздумали они, подушки… – Лизанька вложила Колумбу свою холодную ручку.
В кукольных ее глазах показались Колумбу слезы.
– Лизанька, мы пойдем еще… – и снова понесся куда-то с хороводом теней.
Делая оборот посреди зала, твердой рукой Лизаньку остановил Колумб. Под музыку, закрывши глаза, на минуту нежно прильнул к Лизанькиным прохладным фарфоровым губкам. Когда отолпили его кругом, вымахивали негодующие руки, брызгали слюнями, Колумб, бледный, спокойно сказал: