Том 1. Уездное
Шрифт:
– Да неужто же не пойдешь. Маринка? Как же мы без Маринки? Какие же без Маринки куны?
Звонит веселый колокол. Звонит солнце. Растормошили, отступило что-то назад, проснулась Маринка. В ответ кому-то хочет сделать злое и сладкое, подмигнула плечами и пошла, припечатывая каблучками через два шага в третий: Эх, эх!
Постой, постой, на паперти, что ты? Куда там… Заметелились, подняли кулиберду по всему по селу, докатились вихрем до самой ярмарки. Солнце между скрученных наверху оглобель, лошади с вымоченными квасом и расчесанными гривами, и нечесаные, как лешие, цыгане около них; берестяные
Какая-то развытная девка свистнула пригоршню жамок: захихикали, рады все, – дороже, чем купленные. Завертели какого-то пьяненького дядю: потащили, как русалки, хохотали.
Только завернули за Аверьянов лабаз – вот они, парни, ватагой шабуняют по улице. Верховодит не кто другой – Яшка Гребенщиков, кузнец.
Звонит колокол, звонит солнце. Но где-то далеко, во сне все: церковь, ярмарка, Куймань, гомон, пыль, пестрота.
А жизнь неспешная, древняя, мерным круговоротом колдующая, как солнце – здесь на выгоне.
По-над озером, в сторонке, водят свой хоровод девушки-вековушки, все в темных платочках – так уж заведено. Тихонько поют, медленно кружатся, в сторонке, – и кажутся тут, под солнцем, слепыми, ненужными, умершими. Но так уж заведено. Им свой почет, поминки, вечным девушкам.
Отпелись вековушки, погасли.
Медленно, еще зарумяненные, вышли на выгон молодые девки и немужние жены-солдатки, все в красных платках, такой уж обычай. Схватились крепким кругом – крепким частоколом оборонились от желанных врагов, от погубителей милых.
Посредине кунного города – ходит гордая царевна. Маринка: куны налево, Маринка – направо. Поет царевна звонкую насмешливую песню, закидывает хитрые сети.
Как за городом живут вороги, Золотой казны у них ворохи, Нет у ворогов воевой головы…Да ой ли, так? Разве уж нет?
В «ихнем» стане, у старой лозины– зашевелились, загорелись, смех, визгнула гармоника.
– Яша Гребенщиков, кому те еще! Он, он самый! Яшу повеличаем!
Румяный, без шапки, встряхивает волосы под польку со лба, идет. Стал на полдороге, отдал поклон.
А Маринка, откидывая голову, отдаваясь солнцу, – эх, все равно, – уж новую запела песню. Эх, быстрее, девки, эх, жарче, вороги близко!
У нас в городе царевна, царевна, По-за городом царев сын, царев сын…Вот он подошел, подбоченился. Брови крутые, губы румяные. Эх, не одну погубил, лютый…
Веселой, жаркой злобой напружилось сердце у Маринки. К кому? К Яше ли? Да ей что он? Или к тому? Или к себе за обиды?
Он из тысячи любую выбирает, Он и белыим платочком махает…Все быстрее кружится солнце, травы и деревья расплываются в жарком дурмане, мелькают по зелени пестрые платья, почти бежит кунный круг.
Эх, жисть, отопрись…Разорвался кунный город против Яши, стал.
Вот она – царевна наша, бери – отдают, лукаво-покорная.
Быстро подымается высокая грудь царевны, и под тонкой красной кофтой – две острых жалящих точки – справа и слева.
Опущены веки, но видит, какое вино у Яши в глазах. Эх, потешиться хоть над этим, замучить, защекотать по-русалочьи.
Звонит где-то далеко колокол, звонит солнце, кружится голова, поредел кунный круг, пыльно-зеленые сорвутся с места и ринутся куда-то, хочется пьяно броситься на горячую траву…
Опять Яшка да Маринка посредине. Кругом него ходит, избоченясь, Маринка, дразнит раскрытыми губами, обжигает, коснувшись плечом – и уж далеко, и он с протянутыми руками стоит, жаркий, измученный.
Сидят под кустами и идут к Куймани, по пыльной дороге – обнявшись, усталые, ласковые.
– Глянь-ко, – говорит Яша, – а ты так и не велишь?
– Погоди до вечера, – Маринка хмурится: «ах, если бы тот это сказал!»
Угарный, жаркий день к концу. Тянутся обратно телеги, задешево продают купцы последние платки, коробушки и пряники-козули. Уж на задах где-то, за огородами мурны-кают и бормочут пьяные дяди – никак не найдут избы. Запыленное, разомлевшее солнце качается на самом краю синей чаши и устало смотрит налитым кровью глазом. Дергачи перебегают в душной траве и кричат: пить, пить.
Да нет ни капли. Вот тебе и Ильин день. Хоть бы одна дождинка на смех.
Порушила к ужину хлеб Маринка, отнесла тарелку с лапшой, стукнула в кабинет:
– Ужинать.
Истомленное желаниями и взглядами, и душным днем тело – ищет отдыха, ищет отдаться… Может быть…
Но нет. Медленно, с неподнятыми глазами – нет, чтобы не коснуться ее, не увидеть, проходит о. Виктор. Ни слова, будто ее нет.
Скрипит зубами она, прислоняется к косяку плотнее.
Завыть по-звериному?.. Тихо закрывает дверь…
Темное, знойное небо, увешанное тяжелыми, горячими звездами.
Пономарь Африканыч, дылда с колокольню – ночью еще выше, в рыжей шляпе – добрался-таки до своей завалинки, плюхнулся, смотрит в небо. Эх, все пошло не по-человечьи, где же видано, чтобы Ильин день без дождя?
Спешит Маринка на кунный выгон. Усмехнулась Африканычу: – Эх, нализался, дядя!
– Сама ты эх! Развытная больно! Непутевая. Плясавица. Из-за вас Илья и дождя не дает. Куда? Али на русалочий хоровод?
Покачиваясь, поплелся за ней. Потерял, чуть не свалился в Куйманский лог, шел по целине. Да ведь что втемяшится в башку – ничем не вышибешь: разыскать Маринку, а то погубит себя девка. А девка-то какая: я-те-дам-девка, во!
Лежал, споткнувшись. Трава над лицом; пришлепала лягушка. Эх ты, лягва-старуха! Эх, старуха! Похлопал приятельски по спине. Да холодная какая, черт! С нами Бог, разумейте…
Протрезвел как будто. Опять брел, наобум Лазаря. Донесло-таки. Пруд; пьяные кузнечики орут песни; не то белый (туман) над-под горой – не то русалки повели свои бесстыдные куны.