Том 3. Городок

4

Сегодня небо так сине и ясно, Сегодня на улице так много роз, Что мне кажется, совсем не так уж опасно Предложить консьержке обычный вопрос. Пройду спокойно, как банкир из банка, Брошу: «Pour moi pas de lettre, madame?» [31] Если скажет «да» – получит два франка, Если нет – ничего не дам, – Rien? [32] – Мне все равно! Ни обиды, ни боли – Le temps est si beau! Merci… pardon… [33] Мне даже весело! – He слышно вам, что ли, Как я фальшиво свищу «Madelon»?

31

Нет ли для меня писем, мадам? (фр.)

32

Ничего? (фр.)

33

Какая хорошая погода! Спасибо, извините… (фр.)

5

Сегодня воскресенье. Все по ресторанам Отдаются мирно еде и питью. Брожу по улицам, как по святым странам, Любви скончавшейся служу литию. Хожу и вспоминаю то, что не забыто, И благовоспитанно благодарю За боль и радости любовного быта. Вот церковь наша на Rue Daru [34] … Помню – в сердце пели весенние свирели… На ней была шляпка из белых роз, И кадила кадили, и лампады горели, И она мне сказала, что воскрес Христос!.. А вот и Madeleine. Цветочница кивает. Да! Здесь я, как осёл, цветы ей выбирал. Нет, хуже, чем осёл! Тот роз не покупает, А если бы купил, то сам бы и сожрал.

34

Улица Дарю (фр.)

6

Нет – кончено! Пропала охота Разводить любовную ахинею И ломаться под Дон-Кихота, Влюбленного в Дульцинею! Нет больше Дульциней – одни только Альдонсы Разносят по свету козлиный дух! Вот возьмусь за ум, да пойду в Альфонсы – Утешать американских старух! Иль, пожалуй, останусь, горд и благороден, Насобачусь плясать фокстрот – В любом дансинге, вертя толстых уродин, Можно заработать до восьми тысяч в год.

7

Вот снова сумерки и чай с лимоном, Окно открытое на Rue du Rhone [35] . А там на улице, под самым балконом, Весенней шарманки влюбленный стон. Маленькая рука, еще совсем чужая, Обещает новую, незнанную боль, И дышать, по-новому мечту раздражая. Новые духи «La Vierge folle» [36] . Тоскливо и томно кричат автомобили Совсем, как прежде, совсем, как тогда… – Скажите, monsieur, вы когда-нибудь любили? – О, нет, madame, никого никогда.

35

Улица Роны (фр.)

36

«Безумная девственница» (фр.)

Сказочка

Дома все были заняты и отпустили Гришу погулять одного. Но с условием: в лес далеко не заходить. Гриша на даче жил всего три дня, по-французски говорил плохо – собьется с дороги и расспросить толком не сумеет. Лучше быть осторожнее.

С тем условием его и отпустили.

Но Гриша был мальчик не очень послушный, и к тому же всегда ему казалось, что он лучше других понимает, что можно, а чего нельзя.

Поэтому, дойдя до лесу, он преспокойно свернул с дороги и пошел в самую чашу.

Лес был густой. Между деревьями порос он колючими кустами ежевики, которые оплетали стволы так, что порой и продраться было трудно.

Гриша наелся ежевики, разорвал об колючки, чулки и платье, и уж подумывал, как бы выбраться на дорогу, как вдруг заметил, что справа от него лес как будто редеет и свету больше – видно, там и есть выход на дорогу.

Пролез с трудом через кусты и выбрался из чащи.

Но выбрался он не на дорогу, как думал, а на маленькую полянку.

Посреди полянки торчал старый мшистый пень-коряга, а под пнем булькал поросший незабудками ручеек.

Устал Гриша. Сел на траву, привалился к косогорчику и даже глаза закрыл.

«Отдохну, – думает, – как следует, да и разыщу дорогу. Торопиться тоже некуда. Дома трепка ждет за чулки и за платье, да и вообще, зачем в лес пошел, когда не позволили».

Закрыл глаза, отдыхает.

В траве сверчок скрипит.

– Грррри-шш! Гррри-шш!

Прогудела пчела, словно кто струну тронул.

– Дззз-ун.

Птица из кустов спросила два раза:

– Приду? Найду?

И сама себя передразнила:

– Ду-ду? Ду-ду?

Зазвенла-задудела какая-то словно дудочка и так ясно выговорила:

В лесу, где незабудочки, Играю я на дудочке,   Играю и пою, Кто попадет на удочку, Тот запоет под дудочку,   Под дудочку мою.

Удивился Гриша, а глаза открыть лень. Вот словно засмеялся кто-то и вдруг – бац!., щелкнуло что-то Гришу прямо в лоб.

– Орех!

Свежий зеленый орех в шелухе. Осмотрелся Гриша – никого нет. Что за чудо! И свалиться ореху неоткуда, – кругом только ежевика, пень да незабудки. Потянулся, опять глаза закрыл.

– Бац!

Опять орех в лоб, да пребольно!

Вскочил Гриша, обернулся: из самого пня смотрят на него два быстрых глаза. Смотрят, блестят, будто смеются. Пригляделся Гриша – человечек сидит.

Странный такой – голенький. Загорел весь, совсем бурый стал, ноги мохнатые, будто шерстяные чулочки повыше колен натянул. Волосы надо лбом двумя мохрами взбиты, губы толстые. Смотрит на Гришу и так весь от смеха внутри себя и дрожит. Видеть невозможно, до того самому смешно делается. У Гриши так в горле и защекотало и ноги задрыгали.

А человечек, не сводя с Гриши глаз, вдруг прижал к губам маленькую зеленую дудочку. И запела дудочка. Сама выговорила:

Медведь, коза с козлятами, Лисичка с лисенятами. И волки, и кроты, – Попали все на удочку, Плясали все под дудочку   Попляшешь, друг, и ты!

Удивился Гриша.

– Вы русский?

А человечек смеется:

– «Попляшешь, друг, и ты!»

– Значит, вы русский?

Человечек отвел ото рта дудочку:

– Я не русский. Я всяческий.

Гриша надулся:

– Смеетесь вы надо мной. Такого и народу на свете нет. Я все народы знаю, а такого у нас не учили.

А человечек ничего, не обижается. Скосил глазки, подумал.

– Так ты, – говорит, – русский? Вот и отлично. Ты мне большую услугу окажешь, а я тебя за это из леса выведу.

– Что ж, я согласен, – отвечал Гриша. – Говорите, в чем дело.

Человечек подумал, почесал ножку об ножку и сказал:

– Родственница ко мне пожаловала. Из России. Беженка. Ничего я не понимаю, что ей нужно. Прямо беда. Поговори ты с ней – может, столкуетесь.