Тополята
Шрифт:
Палата на первом этаже
Через два дня после событий на Косе Шурик навестил в госпитале Дед-Сергея. И сказал ребятам, что дед чувствует себя неплохо, скоро его выпишут. Это была хорошая новость. Но была и плохая. Дед-Сергей сообщил, что у Кабула состояние скверное. Не было у него никаких серьезных травм, но не было и желания подняться на ноги. «Этакое безразличие к окружающему. Или дремлет, или просто смотрит в потолок. И молчит…» Это Дед-Сергей узнал от Эсфири Львовны. Она призналась, «что мальчик у меня вызывает опасение». Мол, «нестандартная ситуация».
Еще
Дед-Сергей почти сразу уехал к себе в Заводоохтинск.
Тенька сказал Шурику, что на первом этаже госпиталя, конечно же, есть окна. В том числе и в палате, где Кабул.
– Два окна, – невозмутимо уточнил Шурик. – Я уже разузнал, где они.
– Шурка, ты герой!
– Ага, – дурашливо сказал он.
А вообще-то он и по правде был герой. Когда Дед-Сергея сбили с ног, он бросился вниз, чтобы защитить его от дубинок В этой свалке он и Тенька оказались рядом, хотя потом не сразу вспомнили, где кто был… «Значит, я тоже герой?» – иногда думал Тенька, но мысль эта была опасливая и стыдливая. Быть героем не хотелось. А то, что Шурка узнал, где окна, это и правда заслуживало медали. «За ловкость и находчивость»!
Старинное здание госпиталя фасадом выходило в парк, а задние стены подымались над овражком, где бормотала речка Решетка. Похоже было, что это желтый старинный замок навис над пятиметровым склоном оборонительного рва. Склон – препятствие одолимое, но он порос такой дремучей крапивой, что при одном взгляде на нее брала оторопь.
– Ты что сразу-то не сказал! – шепотом взвыл Тенька (если это возможно – выть шепотом).
– Я знал, что над оврагом, но не знал про джунгли…
– Пошли, наденем джинсы и куртки!
– Сваримся…
– А без них сожжемся…
– Ты не очень сожжешься. У тебя одна нога вся замотана.
– Другой от этого не легче…
– Возвращаться – плохая примета, – решил Шурик. – Прорубим дорогу…
В самом деле герой, елки-палки…
В осоке у Решетки нашли они ржавый обруч, разломали на куски, получились сабли. С ними Тенька и Шурик двинулись на приступ.
Крапива почти не оказывала сопротивления. Получалась широкая просека. Но понятно, что в такой войне полностью уцелеть все равно не удается. Оба взвизгивали. Шурик рубился храбрее и потому взвизгивал чаще.
– Это нам за нарушение больничного режима… Ай! – сказал Тенька.
– Ой… За нарушение будет отдельно, если поймают… Мама! Да здесь еще и крысы!
– Это не крыса (ой-я!). Это Лиска просочилась за нами. У нее последнее время привычка появилась: не отставать от меня. Даже на рынок увязывается, когда мы с мамой ходим за картошкой. И лупит там незнакомых шавок…
Не боящаяся кусачей травы Лиска скользнула вперед, к узкому окну, и поставила передние лапы на низкий кирпичный подоконник. Оглянулась: «Нам сюда?»
– Она в самом деле зверь из нездешних пространств, – сказал Шурик, шипя от укусов.
– Само собой… Смотри-ка, окошко не заперто…
Оно было не только не заперто, а
даже приоткрыто. Тенька отвел наружу правую створку. Шурик – левую. Лиска прыгнула на подоконник и села, будто у себя дома. Тенька на всякий случай взял ее за шиворот и пригляделся.Кабул, положив руки под голову, смотрел в потолок. Не двигался. Непонятно было, спит или просто ему все равно.
– Кабул… – выдохнул Тенька. Тот стал медленно поворачивать голову. Лиска вдруг вырвалась и сиганула в палату.
– Куда! Назад, дура! – перепугался Тенька. А она прыгнула на кровать и легла на укрытую простыней грудь Кабула. Тогда он заулыбался. И не слабенько, не как тяжело больной, а счастливой такой улыбкой.
– Ой, ребята!.. Ой, Лиска… – Лиску он прижал к груди двумя ладонями, стал гладить рыжую спину. Лиска сказала «мрлмр» и принялась урчать, как закипающий чайник. Будто они с Кабулом были давними крепкими друзьями. «Может, ему показалось, что это Свир?» – мелькнуло у Теньки.
– Владик, ты тут это… как? – осторожно спросил Шурик. – Говорили, что ты все дни лежал и… ну, ничего не хотел…
Кабул посмотрел на него и на Теньку веселыми глазами, чмокнул Лиску в розовый нос и объяснил:
– Я не просто лежал. Это им казалось, что я просто, а я думал. И вспоминал.
– Что? – шепотом сказал Тенька. Ему почудилось, что, несмотря на веселье в глазах, Кабул может заплакать.
– Все… – глубоко вздохнул он (Лиска покачнулась на груди). – И еще я понял…
Тенька и Шурик молчали с мысленным вопросом: «Что?»
– Понял, что теперь могу… «за други своя»… Помнишь, когда этот гад замахнулся на тебя ботинком… над головой… Я сразу понял, что могу… и сверху на тебя. А его за ногу… Он свалился…
Ничего такого Тенька не помнил. Но раз Кабул сказал – это, конечно же, было!
Очень серьезно Тенька потребовал:
– Ты теперь «смоги» еще раз…
– Что? – стрельнул глазами Кабул.
– Прогони из себя… всякую кислость. Пора подыматься.
– Я теперь… да… А то Эсфирь Львовна пообещала: «Если не вылезешь из унылости, сорву за окном крапиву и выдеру. Старательно и по-матерински».
– Не бойся, – утешил Тенька. – Если по-матерински, это терпимо. Даже полезно.
– Наверно. Только теперь уже не надо… Кыса моя хорошая… – Он мизинцем погладил урчащей Лиске переносицу. И вдруг дернулся: – Ой! Она идет…
– Кто? – подскочили Тенька и Шурик.
– Эсфирь Львовна. Шаги…
Шурик тут же летучей рыбкой ускользнул в окно. Тенька дернул к себе Лиску – не оставлять же! Какой будет скандал! Лиска вцепилась в простыню. Кабул в Лиску:
– Тенька, не уноси!
Все это и усмотрела Эсфирь Львовна Голубец, возникшая в дверях вместе с двумя молодыми дамами в белых халатах. У дам от изумления встали дыбом накрахмаленные шапочки.
– Ой… – сказал Тенька. Отпустил кошку и замер с видом пойманного за курением первоклассника.
– Мрлмр, – сказала Лиска.
– Здрасте, – безбоязненно приветствовал заведующую отделением и ее спутниц Владик Переметов (или уже не Переметов? Неважно…).
– Здрасте… Что мы видим в этой выразительной мизансцене, коллеги?