Тошнота

Ладонь раскрылась, дотронулась до засохшей звездой грязи на правом ботинке, потом исчезла.

– Уф! – выдохнул мужчина.

Он поднял стоявший у вешалки чемодан. Они вышли и скрылись в тумане.

– Это артисты, – сказал официант, подавая мне кофе. – Они выступали в антракте между сеансами в кинотеатре «Палас». Женщина завязывает себе глаза, а потом угадывает имена и возраст зрителей. А сегодня они уезжают – по пятницам программа меняется.

Он пошел за тарелкой с рогаликами, стоявшей на столике, за которым только что сидели артисты.

Мне не хотелось есть эти рогалики.

– Придется погасить свет. Две лампы для одного клиента в девять утра – хозяин будет ругаться.

Сумрак затопил кафе. Через высокие окна теперь проникал слабый свет в серо-коричневых подтеках.

– Мне нужен мсье Фаскель.

Я не видел, как вошла старуха. От струи ледяного воздуха меня пробрала дрожь.

– Мсье Фаскель еще не спускался.

– Я от мадам Флоран, – продолжала она. – Ей нездоровится. Она сегодня не придет.

Мадам Флоран – это кассирша, та, у которой рыжие волосы.

– В такую погоду она всегда мается животом, – сказала старуха.

Официант принял многозначительный вид.

– Это все туман, – сказал он, – вот и мсье Фаскель тоже. Странно, он до сих пор не спустился. Ему тут звонили. Вообще-то он всегда сходит вниз в восемь.

Старуха машинально поглядела на потолок.

– Он что, наверху?

– Ну да, там его спальня.

– А вдруг он умер… – тягучим голосом проговорила старуха, словно рассуждая сама с собой.

– Вот еще! – Лицо официанта выразило неподдельное негодование. – Только этого не хватало!

А вдруг он умер… У меня тоже мелькнула эта мысль. Такого рода мысли приходят во время тумана.

Старуха ушла. Мне бы надо последовать ее примеру: было холодно и темно. Из щели под дверью просачивался туман, мало-помалу он поднимется кверху и затопит все. В муниципальной библиотеке мне было бы светло и тепло.

И снова чье-то лицо приплюснулось к стеклу, оно корчило рожи.

– Ну погоди у меня, – сердито буркнул официант и выскочил на улицу.

Лицо исчезло, я остался один. Я горько укорял себя за то, что вышел из дому. Теперь мгла, наверно, затопила мой номер в отеле; вернуться туда мне страшно.

За кассой в темноте что-то скрипнуло. Звук донесся с лестницы, ведущей в комнаты: может, хозяин наконец спускается вниз? Нет, никого: ступеньки скрипели сами собой. Мсье Фаскель все еще спал. А может, умер у меня над головой. «Туманным утром найден мертвым в постели». И подзаголовок: «Посетители кафе продолжали есть и пить, не подозревая, что…»

Остался ли он лежать в постели? А может, свалился с нее, увлекая за собой одеяло и стукнувшись головой об пол?

Я прекрасно знаю мсье Фаскеля, он иногда осведомляется о моем здоровье. Это толстый весельчак, с холеной бородой – если он умер, то от удара. Лицо у него станет похожимм на баклажан, язык вывалится изо рта. Борода торчком, шея под завитками волос фиолетового цвета.

Лестница, ведущая в жилые комнаты, терялась во тьме. Я с трудом различал только шишку перил. Пришлось бы пересечь это темное пространство. Лестница заскрипит. Наверху я нащупаю ручку двери…

Тело там, наверху, над моей головой. Я поверну выключатель, дотронусь до тепловатой кожи, чтобы убедиться… Больше я выдержать не могу, я встаю. Если официант застигнет меня на лестнице, скажу, что слышал шум.

Внезапно вернулся запыхавшийся официант.

– Я здесь, мсье, – крикнул он.

Болван! Он подходит ко мне.

– С вас два франка.

– Я слышал наверху шум, – говорю я ему.

– Давно пора!

– Да, но, похоже, что-то случилось. Вроде кто-то захрипел, а потом глухой шум.

В этом темном зале с туманом за окнами мои слова звучали совершенно естественно. Никогда не забуду, какие у него стали глаза.

– Вам бы надо пойти посмотреть, – коварно предлагаю я.

– Ну нет! – возражает он. Потом: – Еще, пожалуй, меня обложит. Который час?

– Десять.

– Если он до пол-одиннадцатого не спустится вниз, пойду погляжу.

Я делаю шаг к двери.

– Вы уже уходите? Не посидите подольше?

– Нет.

– А что, он в самом деле хрипел?

– Не знаю, – говорю я уходя, – может, мне просто почудилось под настроение.

Туман слегка поредел. Я торопливо зашагал к улице Турнебрид – мне нужны были ее огни. Меня ждало разочарование – огни-то огни, они горели, они освещали витрины магазинов. Но это был не радостный свет – из-за тумана он казался совершенно белым и лился на тебя как душ.

Много народу, в особенности женщин: няньки, служанки, но и хозяйки тоже – из тех, что говорят: «Я покупаю все сама, это вернее». Они принюхивались к витринам, потом входили в магазин.

Я остановился у колбасной Жюльена. Время от времени за стеклом появлялась рука, которая указывала на ножки с гарниром из трюфелей или на сосиски. Тогда толстая белокурая девица наклонялась, выставляя напоказ свою грудь, и брала пальцами кусок мертвой плоти. А в своей комнате, в пяти минутах ходьбы отсюда, лежал мертвый мсье Фаскель.

Я поискал вокруг себя какую-нибудь твердую опору, надежный заслон против подобных мыслей. Такого не нашлось – мало-помалу пелена тумана прорвалась, но какое-то беспокойство еще витало в воздухе. Пожалуй, не прямая угроза, а что-то размытое, прозрачное. Но именно оно и внушало страх. Я прижался лбом к стеклу витрины. На майонезе, в котором плавало яйцо, сваренное по-русски, я заметил темно-красную каплю – это была кровь. От вида этого красного на желтом меня стало мутить.

И вдруг мне представилось: кто-то упал окровавленным лицом в эти блюда. Яйцо покатилось в лужу крови, украшавший его ломтик помидора тоже упал плашмя – красное на красном. Пролилось немного майонеза – лужа желтого крема, которую желобок крови делит на два рукава.

«Дурацкие мысли. Надо встряхнуться. Пойду поработаю в библиотеке».

Поработаю? Я знал, что не напишу ни строчки. Еще один пропащий день. Проходя через парк, я заметил на скамейке, где я обыкновенно сижу, синюю пелерину, громадную и неподвижную. Вот кто не боится холода.

Когда я входил в читальный зал, оттуда вышел Самоучка. Он кинулся ко мне:

– Я хочу поблагодарить вас, мсье. Я провел незабываемые часы, рассматривая фотографии, которые вы мне дали.

При виде его у меня на мгновение мелькнула надежда: может, вдвоем легче будет пережить этот день. Но в обществе Самоучки только кажется, что ты не один.

Он хлопнул рукой по тому in-quarto. Это была «История религий».

– Никто не мог бы успешнее Нусапье предпринять такой обобщающий труд. Вы не находите, мсье?