Тот День

В тысяча девятьсот восемьдесят девятом году, получив сан священника, молодой отец Георгий был отправлен за две сотни километров от Сергиева Посада, в Тверской Свято-Екатерининский храм на должность клирика. Близилась эпоха перестройки, и дела РПЦ пошли в гору. Открывались новые приходы, число верующих геометрически росло, а следовательно – и благосостояние самого духовенства изменялось в лучшую сторону.

Георгий видел разгул, охвативший ряды священнослужителей. Новая эра открыла перед людьми в черных рясах новые возможности. В девяностые, достаток человека духовного был куда выше среднего мирянина. Тверской приход, так же как и все прочие, в те лихие годы широко торговал продукцией табачной и греховно-винной. Батюшки обрюзгли и насквозь пропахли спиртным и недорогими женскими духами. Лоснящиеся от собственной медовой жизни, они вызывали у Георгия приступы тошноты.

“Когда-нибудь и они поплатятся за свои поступки”, – тешил себя Соколов.

Но годы шли, и к великому сожалению святого отца, ничего не менялось. В девяносто шестом, в возрасте тридцати семи лет, он получил повышение и переведен был в Оршин Вознесенский женский монастырь в двадцати километрах от Твери на должность протоиерея. Монастырь тот, получивший свое подворье, срочно нуждался в главном священнике, и по велению матери-настоятельницы Игуменьи Анны, нужным человеком оказался именно Георгий. Там в живописных местах, и протекала его жизнь последние шестнадцать лет. Все шло своим чередом: службы для черствых людишек, разговоры с черствой церковной братией, черствый мир. И с каждым годом в его сердце все больше разгоралась ненависть. Все громче слышал Георгий шепот воли Порядка. И, наконец, пришел долгожданный рассвет…

Георгий открыл глаза. После предшествующих ночных служений он повалился в сон, когда солнце стояло еще в зените. Лоб священника был потен, а на губах чувствовался вкус соли. Ему что-то снилось. Что-то неприятное. Однако вспомнить подробности, как это часто бывает, Соколов не мог.

– Часов пять утра, наверно, будет. – предположил святой отец и поднялся с кровати.

Покои священника находились глубоко под самим Вознесенским храмом. Это были две небольшие комнатки. Первая - совсем крохотная, играла роль прихожей с ящичками для обуви и большим настенным зеркалом. Именно туда сначала попадал человек, решивший заглянуть к отцу в его мрачные подземелья. Хотя гости у Георгия были явлением редким. Сразу за прихожей было помещение побольше: с кроватью, столом для работы и книжными шкафами, в которых батюшка и хранил коллекцию Никодима и ту литературу, которую он сам раздобыл за годы жизни под рясой.

“Сегодня утреннюю отпевать”, – с горечью подумал святой отец, и начал медленно облачаться в наряды для служения.

Поверх льняной сорочки Георгий нацепил широкую ризу, на груди которой повисло тяжелое наперсное распятье. Подпоясавшись и надев поручи, священник лениво зевнул, залез в меховые ботинки и стал медленно подниматься по скрипучей лестнице наверх, в одно из угловых помещений храма, которое использовалось как склад для всяческих икон, резных изделий и прочих святынь, не нашедших места в залах дома божьего. Лаз в кельи протоиерея был прикрыт обыкновенной деревянной крышкой, однако шум из верхнего мира в покои священника практически не проникал. От чего всякий раз, когда Георгий выползал из своего укрытия наружу, звуки утренней монашеской суеты и мычание просыпающегося скота вызывали в нем желание вернуться обратно. Но в этот раз святой отец ничего подобного не услышал. Ни смеялись молодые монахини и не ругалась на них сварливая Игуменья Анна. Не блеяли овцы и бродячие псы от чего-то тоже не рычали на послушниц, прогоняющих собак палками от корма для монастырской скотины. Стояло утро двадцать девятого дня ноября две тысячи двенадцатого года. Утро как никогда тихое, и, прибывая в полном недоумении, священник открыл дверь храмовой кладовой и оказался под широкими сводами главного зала. Что он увидел? Был ли это Ад, который описывал Данте? Или картины Босха? Нет, Георгий увидел нечто совсем другое: он увидел мир вывернутый наизнанку. Словно кто-то решил подшутить над притворной святостью прихода и погрузить храм божий в царство всех людских грехов. Мертвые монахини и работники монастыря лежали полуголые с отпечатавшимся сладострастием на их лицах. Кровавая оргия не оставила и следа от прежней святости в храме господнем. Стены были исписаны кровью, скамьи перевернуты, иконы разорваны, большой деревянный крест с вырезанным на нем образом Христа, был сорван со стены и валялся на полу возле алтаря.

– Это испытание твоей веры,– Вдруг услышал священник громоподобный глас в своей голове, – Ты тоже заслужил смерти. Но среди прочих твоих братьев, ты меньше перепачкан грязью. Я поведу тебя. И вот тебе первое знамение: найди молодого апостола и отправляйся в Тверь,– продолжил голос в сознании отца.

Перекрестившись, Георгий обошел валявшегося на выходе из кладовой молодого дьячка, и словно во сне побрел к выходу из храма. В голове его не было вопросов, а в душе – страха. К своему удивлению, святой отец чувствовал себя готовым к подобному. Всю свою жизнь он по крупицам собирал книги об исходе рода людского. Долгие годы он изучал отрывки из самых разных пророческих книг. И, как оказалось, не зря. Кто-то его выбрал. Отец Георгий встретил конец света с холодным разумом и, открыв двери храма, вышел во двор.

Глава 4. Записки с того света: Одиннадцать часов

Дневник Дмитрия

Свой дневник я, пожалуй, начну со странного сна, который пришел ко мне перед самым началом кошмара.

Кричащее, ярко-синее небо отливало золотистым багрянцем. Толи полдень, толи глубокий вечер...

“А может быть и утро”,– задумался я, разглядев на космическом куполе дымчатую луну, вот-вот готовую окончательно раствориться.

Я шел по знакомой улице, а все вокруг менялось с поразительной скоростью и частотой. Машины проносились мимо яркими вспышками, словно падающие звезды. Продовольственные ларьки, киоски с пивом и газетами, магазины и модные бутики, открывались и заново погружались в безмолвную тишину. Двери в них распахивались со скоростью взмахов стрекозиного крыла, и тут же пролетали сотни теней.

“Наверно люди”,– подумал я.

“Они всегда торопятся, всегда спешат куда-то, словно в этом и есть их миссия - бегать и суетиться”.– говорили со мной мысли.

И вот, знакомая московская улица сменилась знакомым домом. Тем самым, где я на время учебы снимал свою уютную комнатку. Сменилась как по волшебству, внезапно и так неожиданно... Метаморфозы не покинули и того места. Дом суетливо хлопал дверями, пропуская через лоно своего подъезда сотни ног.

Я поднял голову к верху и неспеша затянулся горькой сигаретой. На небосводе кружила луна, словно катафот на диске велосипедного колеса ради баловства, раскрученного его владельцем. Цвета менялись так же быстро и так же неожиданно. В безбрежную синеву неба кто-то постоянно добавлял каплю красноватых масел на горизонте. И капля разрасталась, меняя цвета всего небосвода на изумрудные, нежно васильковые, желтые и пурпурно-красные отливы...

Еще затяжка... Так приятно было плыть в том море спокойствия, что окружало меня. И тот отблеск тлеющей сигареты, словно капля света в бескрайнем океане серого уныния. И та радость при мысли, что ты вне власти их бога суеты.

“Но как жаль, что придется проснуться”.– бритвой скользнуло по сердцу.

Да, мне было пора. Тот головокружительно быстрый, но такой бессмысленный мир уже порядком надоел, а от беспрестанного течения картин и образов терялось ощущение спокойствия, и появлялся страх. Боязнь быть подхваченным тем безумным течением и унесенным вместе со всеми...

“Пора просыпаться”.– ударила в колокол последняя мысль, чей звон начал медленно угасать вместе со сновидением.

Я открыл глаза. Сложно сказать, что все это значило. Но думаю, на каком-то уровне я ждал…

Дневник Елены

Как я уже сказала, кривая моей судьбы, сегодня привела меня в детский дом на окраинах Москвы. Когда подземный локомотив привез меня на нужную станцию, я долго стояла и нервно курила. Здание, нависшее надо мной, отпугивало и всем своим видом сулило опасность. Длинный трехэтажный дом, выполненный в стиле советского классицизма, тревожил и внушал страх. Ремонт постройка знала лет этак двадцать назад и единственным штрихом нового времени были несколько белоснежных стеклопакетов на первом этаже. Сад детского дома был пуст. Ни души, ни звука. Только тихий шорох осенней листвы с места на место перегоняемой ветром. Напротив главного входа стоял постамент. Старый бронзовый бюст какого-то советского деятеля скучал в одиночестве окруженный мертвыми качелями. Честно признаться, тогда я едва сдержалась, чтобы не убраться подальше от жуткого места. Но видимо Смерть не дала мне этого сделать, и, решившись, я зашла внутрь.