Товарищ генерал

Харитонов тоже получил письма. Одно было от жены, другое — от сестры. В те первые месяцы войны все письма на фронт и с фронта в тыл не отличались обилием подробностей. Главное люди видели в том, чтобы укреплять мужество, терпение, стойкость родных и близких.

Люди тыла преувеличивали в своем воображении опасности, которым подвергались их близкие на фронте. Фронтовикам представлялось, что самые невероятные лишения испытывают в тылу их близкие.

Харитонов прочитал сначала письмо сестры. С сестрой у него связывались воспоминания о доме, где он вырос. Он отложил письмо жены, как откладывают более сложную книгу, а ту, которая проще, прочитывают сразу.

В отношении сестер он чувствовал себя старшим, хотя брат Михаил был старше его. Он чувствовал себя старшим потому, что первым из всей этой рабочей семьи стал коммунистом.

Письмо, полученное им сегодня, было от сестры Шуры. Сестра писала, что на Ленинградском фронте погиб ее муж, Виктор.

Харитонов отвел взгляд от неровных строчек письма. Две восковых свечи дрожащим пламенем горели в подсвечниках. Харитонов снял нагар и несколько секунд пристально глядел на пламя, похожее на две огненные пики. Он представил себе Шуру. Она была на двадцать лет моложе его.

Он вспомнил, как она призналась ему, что полюбила Виктора.

Харитонов был тогда в шутливом настроении приехавшего в отпуск человека, который словно заранее предупреждал: "Я приехал в отпуск не скучать, и я хочу, чтобы всем вам было весело". Он был неистощим на выдумки. С любителями рыбной ловли — рыболов, с охотниками — охотник. Для молодежи он устраивал семейные концерты, танцы, коллективные прогулки. Он принадлежал всем, а не одной Шуре, и это затрудняло сестре разговор с'братом.

Стараясь веселиться, она вдруг задумывалась, не откликалась, когда к ней обращались, переспрашивала, когда ей задавали вопрос, виновато улыбаясь и беспокойно оглядываясь.

Время от времени Харитонов ловил на себе ее беспокойные взгляды, и наконец, когда они остались одни, она бросилась ему на шею и, не отнимая рук, заглянула в глаза, словно призывала его стать серьезным, словно настраивала его на волну тех чувств и мыслей, которые занимали ее. Она несколько секунд смотрела на него этим своим чистым, требовательным' взглядом. Потом вдруг разжала руки и приникла головой к его груди.

— Федя! — сказала она. — Я полюбила. Завтра я должна дать ответ. Ох! Не знаю! Ничего не знаю. Что из этого всего выйдет!

Харитонов в вопросах любви был малосведущ. Но, как все малосведущие в этих делах люди, он, как ему казалось, знал в них толк. Быть может, он и не ошибался.

Для того чтобы прийти к истине, вовсе не требуется пройти через все заблуждения. Человек, часто меняющий свои привязанности, живет лишь в сфере первых признаков того огромного чувства, которое люди называют любовью. Ему никогда не познать истинного счастья, которое дает жизнь с одной женщиной.

— Шура! Милая сестренка! — ласково сказал тогда Харитонов. — Ну полюбила!.. Ну что ж!.. Ну, видно, пришло время.

Двадцать один год… Постой! Это же и я в те же годы… Ну да!

Видно, уж всем нам, Харитоновым, так на роду написано. — в двадцать один год.

Он потрепал ее кудри, провел рукой по лицу, мокрому от слез.

Глаза их встретились. Взгляд сестры как бы спрашивал: "Ты понимаешь, как это для меня ново и важно? И как будет плохо, если я ошибусь! Ты старший, умный, бывалый!.."

— Да кто же этот молодой человек? — спросил он.

— Я приведу его к тебеЕ — сказала Шура.

— Ладно! Погляжу на него, что за парень. Ты-то сама как чувствуешь?

— По-моему, очень хороший, добрый, простои.

— Смотри, главное — запомни, тебе с ним жизнь прожить.

Прежде всего в мужчине ищи друга'.

— А сам-то ты… — она хотела сказать и не решилась.

Многим матерям и сестрам кажется, что их сыновья и братья несчастливы в семейной жизни. Всякое противоречие в чувствах жены и мужа эта простая любовь склонна преувеличивать. Она видит только одну сторону супружеской любви, другая сторона скрыта от нее.

Истинная любовь не выражается в восторгах и похвалах. Чаще она принимает внешние формы порицания любимого человека, и тот делает ошибку, кто принимает это порицание всерьез.

Шура не была исключением из правила. Жена брата казалась ей слишком гордой и замкнутой. Шуре представлялось, что и с Федором она держится так же.

От мыслей о судьбе Шуры Харитонов перешел к мыслям о судьбе сотен тысяч других женщин, чье горе сильнее открывалось ему через страдания его собственной семьи.

"Милая, любимая сестра! — писал он- Вместе с тобой скорблю о смерти Виктора. Клянусь честью нашей рабочей семьи: за Виктора отомстим!

Убедительно прошу тебя: береги себя и сына, вы нужны Родине.

Война-дело лютое. Но мы ясно сознаем: война, которую мы ведем, есть война справедливая. У тебя есть братья. Они не только для «оханья» существуют, а готовы к самой отчаянной схватке за счастье трудового народа.

Гитлеровцы не раз объявляли, что нас нет, но это брехня! Мы существуем и будем существовать, бьем их и будем бить до полного уничтожения.

Я горжусь твоим мужем, моим другом, который погиб, защищая наш красный Ленинград. Я горжусь вами, мои милые сестры, за то, что вы отдаете свои силы, всю энергию на помощь фронту, за то, что вы живете единой мыслью с нами!.."

Окончив письмо, Харитонов надел бурку и, выйдя из хаты, направился на полевую почту. Сдав письмо, он поинтересовался работой почтовой станции. Его внимание привлекло большое число писем, в которых люди запрашивали о судьбе близких. Скромные работники полевой почты с изумительным упорством соединяли разобщенных войной людей.

Во дворе стояли пробитые осколками почтовые автомобили.

Шоферы чинили ходовую часть, на дыры в кузове они не обращали внимания.

Машины надо бы замаскировать получше! — сказал Харитонов. — Надо бы поглубже зарыть…

— Людей нет, товарищ командующий! — ответил начальник полевой почтовой станции. — Нам бы несколько саперов…

— Что ж не обратитесь? Полевой почте не откажем… Письма и газеты нам как хлеб! — с чувством сказал Харитонов.

Он уже собрался уходить, когда во двор вошла Зина. В руках у нее были письмо и маленькая посылочка. Увидев командующего, она смутилась, быстро отвела назад руку. В ее улыбке и в той гибкости, с которой она отвела назад руку, было что-то девичье, игривое.

— Ну, ну, — сказал Харитонов, — понимаю! Кто же этот счастли — вец? Как зовут?