Тоже Эйнштейн
Шрифт:
— На сегодня достаточно, молодые люди. Я хочу, чтобы сегодня вечером вы вновь обратились к Гельмгольцу. Я буду говорить о том, как его теории переплетаются с теми, с которыми мы ознакомились сегодня.
Проговорив это с язвительным видом, Вебер вышел из аудитории так стремительно, что мантия развевалась на ходу. Кто знает, что еще, кроме явного отвращения ко мне, вызвало такой гнев? Можно было найти мириады причин, почему мы в очередной раз показали себя недостойными его, ученика великих физиков — Густава Кирхгофа и Германа фон Гельмгольца.
Разговоры начались, как только стало окончательно ясно, что Вебер удалился. Господа Эрат и Коллрос приветливо поздоровались со мной, а господин Гроссман
Стук, скрежет. Звук моих неловких шагов эхом разносился по пустому коридору. Я уже думала, что избежала опасности, но тут услышала за спиной шаги. Я сразу догадалась, что это он.
— Вижу, вы на меня сердитесь, — сказал он.
Я не ответила. Даже не остановилась. Меня одолевали такие противоречивые чувства, что я не решалась заговорить.
— Ваш гнев понятен. Я так и не ответил на ваше письмо. Это непростительная невежливость.
Я замедлила шаг, но по-прежнему ничего не отвечала.
— Не знаю, что тут можно сделать — разве что извиниться и попросить у вас прощения.
Он выжидающе умолк.
Я остановилась, пытаясь сообразить, что же ответить. Он, очевидно, не сердился на меня за мой отказ. А я на него? Он правда хочет просто извиниться и больше ничего не требовать? Увидев его снова, я поняла, что меня охватывают прежние чувства — нежность, теплота, даже готовность уступить. Это то, чего я хочу — просто извинение и ничего больше? Этого я с уверенностью сказать не могла, но назад дороги не было. Я пожертвовала целым семестром, чтобы вернуть себе независимость, и я обещала папе. Я должна делать вид, что ничего не чувствую.
— Ну конечно, я прощаю вас за то, что вы мне не ответили, — проговорила я ровным голосом, с холодной вежливостью. Ну что же ты, сказала я себе. Будь с ним прежней лукавой, насмешливой Мицей. Ты ведь хочешь, чтобы ваши отношения вернулись в нормальное русло? Вот и веди себя так, будто они уже вернулись. И я проговорила с легкой насмешкой: — Ведь вы же простили меня за то, что я уехала?
Его лицо расплылось в широкой улыбке, в уголках глаз блеснули искорки.
— Я так рад, фройляйн Марич. Вы уехали так внезапно, и я боялся… — Он не договорил. Я догадалась, что он хотел упомянуть о нашем поцелуе. Подумав, он сказал: — Я уверен, вы не пожалеете о своем решении вернуться, даже если у нас на факультете лекции будут читать не такие почтенные профессора, как в Гейдельберге. Ленардов тут нет.
Он попросил разрешения проводить меня до библиотеки, и я согласилась. Пока мы шагали через площадь, он рассказывал о жарких дебатах в кафе «Метрополь», о походах в горы в окрестностях Цюриха, о том, как плавал с друзьями под парусом по Цюрихскому озеру. Речь у него была такая гладкая, отрепетированная, что казалось, он специально готовился, чтобы рассказать это мне.
— Вы должны отправиться в плавание вместе со мной и герром Бессо, когда погода установится. Может быть, ваши подруги из пансиона Энгельбрехтов тоже захотят с нами? Они ведь любительницы приключений, — сказал он, когда мы вошли в библиотеку.
— Вы нарисовали такую опасную картину, что я вовсе не уверена в нашей безопасности, — пошутила я.
Проходившая мимо библиотекарша бросила на нас возмущенный взгляд, и двух студентов, кажется, тоже раздражала наша громкая болтовня. Мы поспешно умолкли и уселись за соседние столы. Эйнштейн выудил из своей замызганной сумки стопку тетрадей. Обычно он ходил на занятия с одной-единственной тетрадью. Очевидно, стопка
предназначалась для меня.Протягивая мне ее, он прошептал:
— В этих тетрадях вы найдете все, что нужно, чтобы наверстать упущенное в учебе. Тут записи лекций Гурвица по дифференциальным уравнениям и исчислению. Кажется, я записывал еще лекции Херцога о сопротивлении материалов. Из лекций Вебера о свойствах тепла — о температурах, тепловом движении, теории газов и так далее — старался не упустить ни словечка. Да, и лекции Фидлера по проективной геометрии и теории чисел я тоже не забыл.
Я полистала тетради, и мне стало дурно. Я ведь старалась не отстать, пока была в Гейдельберге, — неужели я так много пропустила? Как же теперь догнать? Я пропустила не только половину курса физики, который читал Вебер, но и другие фундаментальные лекции. Необходимо было овладеть этим материалом, прежде чем начинать разбираться в текущих и предстоящих курсах. Впервые я поняла, какой глупостью был отъезд в Гейдельберг. Я старалась быть сильной, не дать мужчине сбить меня с пути, а на деле позволила ему диктовать, куда мне двигаться.
Я слабо улыбнулась герру Эйнштейну, но, очевидно, мне не удалось скрыть огорчение. Он прервал перечень теорий, которые мне предстояло изучить, и вычислений, которыми я должна была овладеть, и пристально всмотрелся мне в лицо — редкий момент, когда он выглянул наружу из своей оболочки. Затем он положил руку мне на плечо — осторожно, успокаивающе.
— Фройляйн Марич, все будет хорошо. Я вам помогу.
Я глубоко вздохнула.
— Благодарю вас, герр Эйнштейн. Это очень любезно и благородно с вашей стороны, что вы принесли мне эти тетради. Особенно после того, как я уехала, и после нашего…
Он мягко покачал головой и произнес таким торжественным тоном, какого я еще никогда от него не слышала:
— Не нужно об этом говорить. Вы знаете, что я чувствую, и ясно выразили свое к этому отношение. Я с радостью подчинюсь вашим желаниям, чтобы не потерять вашу дружбу. Ни за что на свете я не стал бы ею рисковать.
— Спасибо, — прошептала я. Мною владели еще более противоречивые чувства, чем прежде.
Его ладонь ласково погладила меня по руке.
— Знайте, пожалуйста: я буду ждать. На случай, если вы вдруг передумаете.
Пока я пыталась осмыслить его слова, он убрал руку, и на лице у него вновь появилась озорная улыбка.
— А теперь, бегляночка моя, давайте-ка вернемся к работе.
Глава десятая
— Что за манера игнорировать новейших теоретиков? Это просто позор для человека науки! — воскликнул герр Эйнштейн, обращаясь ко мне и к господам Гроссману, Эрату и Коллросу за чашкой кофе в кафе «Метрополь». Я слушала его и думала: вот и опять мои дни проходят почти так же, как до отъезда в Гейдельберг. Или даже лучше. В точности как и обещал герр Эйнштейн.
Я обвела взглядом сокурсников, а герр Эйнштейн тем временем продолжал свою тираду. Мы завели обычай ходить в нашу любимую кофейню каждую пятницу после последней лекции, и мои сокурсники оказались куда более отзывчивыми и доброжелательными, чем мне казалось до сих пор. И человеческих черт в них обнаруживалось все больше. Я узнала, что герр Эрат — человек тревожный по натуре и что свое место в университете он сохраняет лишь благодаря упорному труду. Герр Коллрос, родом из французской деревни, был скроен примерно по той же мерке, что и герр Эрат, если не считать сильного французского акцента. И только герр Гроссман, выходец из старинной аристократической швейцарской семьи, был одарен от природы, особенно в области математики.