Тоже Эйнштейн
Шрифт:
Покончив с этим, я снова пошла на кухню и едва не столкнулась с поджидавшим меня Альбертом. От темных кругов под глазами все его лицо было как будто в тени, а в руках он держал букет альпийских роз и примулы — цветов, привезенных из долин Альп. До сих пор он никогда не дарил мне цветов, разве что в день нашей свадьбы.
— Прости, Долли.
Он показал на мое лицо и протянул мне букет.
Не говоря ни слова, я взяла у него цветы и стала искать вазу. Это было не принятие его извинений, а лишь знак уважения к красоте и хрупкости самих цветов.
Он двинулся за мной.
— Я чувствую себя ужасно из-за твоего лица. И из-за Эльзы.
Я молча стала подрезать кончики стеблей
— Я порвал с Эльзой через несколько недель после того, как все началось, в прошлую Пасху, Милева. Клянусь тебе. Даже в том письме Эльза сама пишет о нашем расставании.
Я кивнула, но ничего не ответила — продолжала готовить ужин. Резала хлеб, раскладывала по тарелкам жаркое, разрубала свеклу на четвертинки. Разве это не единственное, чего Альберт еще хочет от меня? Я ничем не отличалась для него от какой-нибудь наемной домашней прислуги. Больше ничего достойного внимания во мне не осталось, — он заставил меня в это поверить. Он опустошил меня.
— Милева, пожалуйста, скажи что-нибудь.
Что он ожидал от меня услышать? Что я его простила? Нет, не простила. Ни за то, что он меня ударил, намеренно или нет. Ни за Эльзу. Ни за Марселя. Тем более — за Лизерль. И уж точно не за то, что он обещал мне брак, построенный на научном партнерстве, и нарушил это обещание — солгал мне прямо в лицо, которое теперь к тому же было разбито.
— Милева, я хочу, чтобы у нас все наладилось. Меня пригласили читать лекции по фотохимии и термодинамике во Французском физическом обществе, и Мария Кюри пригласила нас пожить в ее доме в Париже, пока мы будем там. Я знаю, ты хотела с ней познакомиться, и мы никогда не были в Париже. Поедешь со мной?
Я смотрела в лицо Альберта, но не видела его. В голове мелькали виды Парижа и фотографии Марии Кюри. Я давно восхищалась знаменитой ученой, удостоенной Нобелевских премий в 1903 и 1911 годах — по физике и химии.
Я не знала, что делать, но решилась согласиться на эту поездку. Но исключительно ради своих целей. Не ради Альберта.
Глава тридцать седьмая
Я всегда считала Цюрих центром всего академического и утонченного. Конечно, по сравнению с Нови-Садом, Качем, Прагой и даже Берном это так и было. Однако, идя по сияющим улицам Парижа под руку с Альбертом, рядом с мадам Кюри, когда мы отправились на ужин в компании ее дочерей и нескольких родственников-мужчин в качестве сопровождения, я поняла, что Цюрих по сравнению с изысканной французской столицей — провинция.
После неспешной прогулки по Венсенскому лесу — огромному, тщательно ухоженному парку на берегу Сены — Альберт спросил, почему он почти пуст. Мадам Кюри объяснила:
— Мне говорили, что последняя мода велит прогуливаться по парку только с трех до пяти часов. Сейчас уже больше. Приношу свои извинения, если вы надеялись полюбоваться на последние парижские фасоны.
— Мы никогда не заботились о моде, верно, Милева? А вы, мадам Кюри?
Из уст серьезной мадам Кюри неожиданно вырвался смешок.
— О моде? Боже мой, Альберт, никто никогда не обвинил бы меня в этом. Совсем напротив. И сколько раз я просила вас называть меня Мари?
Ее смех меня удивил, но ее ответ — нисколько. Было очевидно, что о моде она думает
меньше всего. Вьющиеся, кое-как причесанные седые волосы и простое платье из черной тисненой материи придавали мадам Кюри такой суровый вид, что мне было даже как-то не по себе. Она выглядела типичной славянкой, особенно на фоне парижского стиля.Мы вышли на один из широких нарядных бульваров, которыми по праву славился Париж. Когда мы шагали по тротуару, окаймленному высокими подстриженными деревьями, я вдруг почувствовала, как земля загудела под ногами. Я встревоженно взглянула на Альберта, но не успела спросить, откуда эта вибрация — мадам Кюри сказала:
— Это наша подземная электрическая железная дорога, так называемый метрополитен, или метро. Она перевозит пассажиров из одного конца города в другой — и обратно, если угодно, — по кольцу длиной в восемь миль.
Стоило мадам Кюри упомянуть об электричестве, как у них с Альбертом завязался разговор об этой таинственной силе, и Альберт стал рассказывать, как его семья пыталась организовать электротехнический бизнес. Мадам Кюри смеялась над пространным описанием неудач его семьи, и я видела, что Альберт нравится ей не только своим интеллектом, но и непринужденной манерой держаться. Я подумала, что эта очаровательная легкость должна быть приятна ей как передышка от обычного серьезного, формального тона, каким принято обращаться к лауреату Нобелевской премии. Видя мужа таким — излучающим непобедимое обаяние, которое он умел включать и выключать когда хотел, — я вспоминала Альберта моей юности. Того, каким он наедине со мной уже никогда не бывал.
Лицо мадам Кюри так и светилось во время этой оживленной научной беседы. В эти минуты я видела ту юную Марию Склодовскую, которой она была когда-то, — польскую студентку, стремившуюся преуспеть в тех дисциплинах, которые предназначались исключительно для юношей. Такую, какой была когда-то и я сама.
Пока они разговаривали, я думала, что Альберт, по своему нынешнему обыкновению, не пригласит меня принять участие в их беседе об электричестве. Я почтительно помалкивала и позволяла себе лишь любоваться омнибусами и трамваями, проносившимися мимо нас по бульвару. Какими устаревшими и медлительными были по сравнению с ними лошади и коляски, все еще ездившие по улицам Цюриха! То же чувство вызывали у меня и всевозможные кафе, мимо которых мы проходили по пути в ресторан: цюрихские заведения казались тесными и малочисленными в сравнении с этими бесконечными бистро, полными увлеченно беседующих посетителей.
Мадам Кюри взглянула на меня и спросила:
— А вы что думаете о внутреннем строении атомов, о котором говорил Эрнест Резерфорд на Сольвеевской конференции, мадам Эйнштейн?
Неужели мадам Кюри действительно хочет знать мое мнение? Я запаниковала: я не слишком внимательно следила за их разговором.
— Прошу прощения?
— Гипотеза месье Резерфорда, основанная на его экспериментах с радиоактивностью, так называемыми альфа-лучами, о том, что атомы почти полностью пусты, не считая крошечных ядер в центре и вращающихся вокруг электронов. Есть у вас какие-нибудь соображения на этот счет?
Когда-то мы с Альбертом непременно обсудили бы идею Резерфорда и пришли к собственным выводам. Но не теперь. Теперь этот вопрос застал меня врасплох. Заикаясь, я ответила:
— Я не имела чести слышать его доклад на конференции.
— Я понимаю. Однако ваш муж наверняка рассказывал вам о теориях месье Резерфорда. Кроме того, после конференции месье Резерфорд развил эту теорию в своих работах, которые вы, полагаю, читали. Многие не принимают его всерьез, однако я пока воздерживаюсь от каких-либо суждений. А у вас сложилось какое-то мнение об этом?