Трактирщик

Гляди-ка, а наш-то цеховой батюшка, отец Пётр, ритм поймал, тоже кулаком по столу пристукивает. Хороший такой кулак, припечатает - зараз на вторую группу оформляйся...

– Языка дар сверил нам Бух, Бух наш хромовладный, Несми нам хо теды вырвать на том свете жадны.

Отец Гржегож вперился в меня взглядом внимательным-внимательным, как 'особист' в дезертира: не то в штрафную 'закатать' удумал, не то - сразу до ближней стеночки прислонить, для экономии времени. Смотрит, смотрит... И ни с того ни с сего расплывается в такой приветливой улыбке, словно я его ближайший родственник. Ладно, где наша не пропадала!

– Мы стойиме стали певне, яко стены градне. Черна зем поглти того, кто одступи зрадне!..

Ого! Брат Теофил, 'секьюрити' аббата, от души хлопнул меня по плечу. Однако, силой бог бородача не обидел - ударь он кулаком, а не ладонью - ключицу точно б сломал!

– Славно! Славно! 'Языка дар Бог вручил нам, Бог наш, гормовержец: если кто захочет вырвать - на том свете будет!'

– Верно! Мы были - и пребудем вовеки!
– это уже мастер Гонта. Куда девался его скептицизм! Глаза блестят, лицо радостно-вдохновенное, как и у всех окружающих.

Народ повставал, подходят, хлопают по спине, плечам, весело шумят... Что ни говори, а искусство - великое дело: от прежнего 'похоронного настроения' у гостей ничего не осталось.

Отец Гржегож тоже поднялся с места, постоял в молчании, ожидая, когда уляжется шум:

– Дети мои! Прав мастер Белов, истина звучит в его песне, хоть и непривычной слуху нашему. Всевышний создал нас всех славянами - ляхов, чехов, моравов, лютичей, русов и иных. По мысли Его дана нам общая речь, выполняя Его волю заселили мы сию землю друг рядом с другом и не было во время оно силы, способной одолеть славянскую силу! Но в гордыне своей впали мы во грех, и отвернулся брат от брата, и принялись на уделы рвать данное Господом, рекоша: 'Се моё, а се - твоё', и отринули данный предкам завет: 'Славянин, помогай славянину'. И когда попущением Божиим явились вороги чёрные - то уделы эти пали во прах, каждый в одиночестве, яко сокол, окружённый стаей воронов. Лишь однажды попытались братья встать заедино у Лигница: ляхи с чехами, да малое число франков с германами - но не осталось в те поры уж прежней могуты их и сложили они главы свои.

И разлетелись враны чёрные по землям славянским, сели хозяевами на наши выи. Отбирают потом нажитое, издеваются над каждым христианином да бесчестят наших девушек. И покоя нет ни старому, ни малому.

Но приходит край Господнему наказанию: пора нам вновь, как прежде, собирать люд славянский в единый кулак, пора сокрушить псов-захребетников!

Готовьтесь, дети мои к грядущим справедливым дням Божьего отмщения! Каждый верный станет песчинкою во длани Всевышнего, коей заметёт Он сам след чёрных захапников! Пусть же каждый чех, кто умеет держать оружие, к делу Божьему изготовится, не умеющий - пусть научится! От доходов всех и от имущества пусть лепту каждый выделит серебра и запасов, для святой войны пригодных!

Поклянёмся же на кресте, - тут аббат повелительно протянул руку к висящему на стене распятию, - что положим все силы и кровь свою на сие дело великое!

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

– Погляди, Максим, первый снег пошёл!
– Жемчужноглазое чудо по имени Дашка влетело в трактир с улицы, расплёскивая воду из деревянных вёдер. Вот за что её люблю - так это за непосредственность восприятия мира. Впрочем, не только за это.

– Прекрасно! Скоро похолодает, к нам больше народа станет захаживать: чего на улице носы морозить-то?!

– Пойдём скорее смотреть!

Ну, что ты будешь делать с эдаким 'электровеником' в юбке? Хочешь - не хочешь, ан надо идти смотреть. Отложил скалку, которой раскатывал крутое тесто для лапши, вытер руки убрусом, ещё раз помешал плавящийся в горшочке сыр - не дай бог, подгорит!
– и выполз из помещения на свет божий.

По глазам резануло белизной покрывшего всё тонюсенького слоя снега, уже нарушенного кое-где цепочкам людских и лошадиных следов, жёлтыми лужами конской мочи и кучками навоза. Что вы хотите: на завтра назначена ярмарка и в богоспасаемый Жатец хлынули приезжие не только из ближней округи, но и издалека - из Моравии, Праги, Силезии... Так что и без того не блещущие чистотой улицы стали ещё более загаженными, чем всегда. Европа, одним словом!

Ну, да ничего: после того, как построю новый дом на купленном недавно участке поближе к рынку, мне, надеюсь удастся обеспечить минимальный уровень комфорта. Водопровод и электричество пока что недоступны, но простейшую канализацию и тёплую уборную в проект уже заложил. Конечно, за месяцы, проведённые в Средневековье, пришлось приспособиться к неудобствам, но как ни поверни - организм привык к удобствам века двадцать первого. Кроме того - всё-таки семья намечается...

Ну да, семья. А что такого? Все мы живые люди, вот у нас с Дашуткой потихоньку-полегоньку дело зашло о свадьбе. Скоро оглашение, потом - обручение в комплекте с обязательным для будущих молодожёнов постом, ну, а далее и - под венец...

А что? Чем я не жених? Комплекции моей здесь многие могут позавидовать, с лица, обратно же, не урод, да и в кошельке серебро позвякивает, и золотишка малость найдётся. Промеж всего прочего - ещё и главный кухарь: какая девушка откажется? Только полная дура. А Дашка моя на дуру никак не похожа: и умница, и красива той славянской красотой, от которой в наше время весь мужской Запад завывал в восторге. И хоть молодая совсем - пятнадцать - но тут порядки иные: в семнадцать девушка уже перестарком считается, а в двадцать, коль не замужем, так одна дорога - в монастырь. Но до такого возраста в одиночку мало кто дотягивает, разве что совсем страхолюда или напрочь гулящая, каковых на весь город не более полудесятка может, и наберётся, и то вряд ли. А что до хозяйственности - так руки у девчонки золотые, вот только хлопотлива излишне, порой останавливать приходится. Такой поток энергии плещет, что, кажется, у неё внутри как минимум, небольшая электростанция смонтирована. Совсем небольшая, не мощнее БратсГЭС...

Что до мнения родни - так и тут всё нормально: Житка Костекова к роли будущей тёщи отнеслась с пониманием, благо, зять - не пройдисвит какой-то, а крепкий хозяин, следовательно, семейству прибыток. А Зденек, ученик мой, а по совместительству - будущий шурин - вовсе мне в рот смотрит: я ж его не только кулинарным премудростям обучаю (чего по первому году ученик ни от одного мастера не добьётся - традиции тут такие), но и по жизни помогаю в меру возможности. Недавно вон принялся арифметике по десятичной системе обучать - в общепите без цифири никак не возможно! Учит, старается.

– Ладно, Дашка, пойдём в дом. Ещё дел невпроворот: скоро народ на торгу проголодается, к нам потянется перекусить, а у нас ещё сырный суп с лапшой не готов и сом не пожарен, которого по темноте рыбник привёз. Тем сомом человек двадцать до отвала закормить можно, фунтов под девяносто потянул. Рыбник, зараза, знает, к кому везти, чтоб точно купили. Так что пошли.
– Отстранился, пропуская девушку в помещение.

– Какая встреча! Ты ли это, Макс Белов?
– выехавший из-за поворота улицы пан на караковой лошади радостно машет рукой. Вот уж кого никак не ожидал увидеть!

– Я это, пан Чернин, я! Какими ветрами в наши края Вас занесло? Заходите ко мне, милости просим!

– Нет, мастер Белов, недосуг мне. Дела. Но если удастся - сегодня после часа шестого заеду отведать твоей стряпни! Жди!

Переведя коня на рысь, Павел Чернин, рыцарь из Бржедицкого Градца, неведомо зачем оказавшийся так далеко от дома, скрылся за углом, я же вновь вернулся на кухню.

Спустя немного времени стали появляться первые на сегодня посетители. Сначала, как обычно, пришли нищие: пара увечных воинов, неспособных себя прокормить, имея одну рабочую руку с тремя пальцами на двоих, безъязыкая мадьярка, появившаяся в городе месяца три назад и четверо детей переселенцев с бывших польских земель, в одночасье лишившиеся обоих родителей: отец их утонул на рыбной ловле, мать же слегла от какой-то болезни и так и не поднялась...