Трансчеловек

Коля взял на себя обязанности тамады, да никто и не оспаривает, за столом обычное звяканье вилок и ножей, просьбы передать специи, Коля время от времени провозглашает тосты. Светлана подсела ко мне и заботливо накладывала на тарелку сырые овощи и рыбу.

– Раз уж ты такой странный вегетарианец, – шепнула она, – то… ладно. Выглядишь хорошо, мускулы в порядке… для руководящего товарища.

– Да какой я руководящий, – запротестовал я. – Просто чуть старше других в коллективе.

– Ладно-ладно, ты на хорошем счету.

Аркадий по ту сторону стола после третьей рюмки сцепился с Михаилом, на мой взгляд, они настолько одинаковы, что не только спорить, но и говорить не о чем, взаимопонимание полное, однако же Аркадий с пафосом втолковывал Михаилу:

– Я это ненавижу… Ненавижу эту расползающуюся по всему миру культуру… у меня даже губы сводит, будто хлебнул уксуса, когда произношу слово «культура», а подразумевается панамериканизм! Вроде бы и хорошо: Интернет, свободный обмен инфой, капиталы туды-сюды, как голодные тараканы, толпы туристов, безвизовый режим… Но это же проклятый Голливуд по всему миру, проклятые панки и черные крикуны, что не поют, а речитативят…

Михаил возразил вяло, я видел, что абсолютно согласен, но раз Аркадию нужен спор, дискуссия, то так и быть:

– Ну почему же только панки? У нас своя культура…

– Те же крикуны, – горячо возразил Аркадий, – что выкрикивают что-то на русском языке, только и всего! Нет, это те же американцы, разве что в доморощенном варианте. Местечковые. Этнические американцы из Житомира или Урюпинска.

Леонид потеребил бакенбарды, они у него уже с легкой проседью, вмешался:

– Простите, а где альтернатива? Множество мелких культурок, что показываются из этнического анклава, чтобы что-то спеть или показать, а затем снова прячутся в нем?

Аркадий повернулся ко мне.

– Володя, а ты чего молчишь?

Я невесело улыбнулся.

– Вы же знаете, я никогда не был на этом зациклен.

– Но все-таки, – настаивал Аркадий, – ты занимаешься оценкой рынков?

– Только в области электроники, – заверил я. – Все остальное для меня – темный лес.

– Не скромничай, – возразил Аркадий. – Чтобы прогнозировать развитие электроники, нужно примерно знать, сколько люди тогда будут зарабатывать. А это вообще относится к уровню жизни. А жизнь – она такая, без драк и философии за бутылкой водки не обходится.

Я развел руками.

– Знаешь, мне все настолько обрыдло… с некоторых пор, что я на все стал смотреть иначе. Как будто порвались какие-то важные нити, связывающие меня со всем, что было раньше так близко, так дорого, что просто жить без тех мелочей не мог… и не считал, что мелочи, а считал высшими ценностями жизни. А они не ценности, а если и ценности, то лишь в очень короткий отрезок времени. Как был ценен каменный топор…

Михаил хохотнул:

– Ничего себе короткий отрывок! Каменный топор доминировал примерно миллион лет.

Аркадий остановил коротким, но властным жестом:

– Погоди-погоди. Речь не о временном отрывке, как я понял. Так что же, по-твоему, придет глобализм или антиглобализм? Одна культура на весь мир или множество мелких?

Я поколебался, не хочется обижать, все мои приятели, все милые и хорошие люди, но меня сделал именно тем, кем я стал, как раз полный разрыв с общепринятыми нормами и взглядами, благодаря которым я стал смотреть иначе, а это как раз и дает более точную картину будущего, когда ничто сиюминутное не заслоняет взор.

– Ни то, – ответил я наконец с явной неохотой, – ни другое. Извините, но меня уже сейчас тошнит и от глобальной культуры американизма…

Аркадий воскликнул в восторге:

– Вот это правильно! Я ж говорил?

– …и от малых культур, – продолжил я. – Терпеть не могу всякую этническую музыку. Любую. Не важно, чукчи стучат в бубны или наши деды лабают на балалайках. Скоро человек освободится от всех культур вообще.

Я видел их шокированные лица, сообразил, что не так поняли, первопроходцы всегда выражаются коряво, а точные обкатанные формулировки дают их последователи, ученики, интерпретаторы.

– Это не значит, – поправился я, – что культура исчезнет как таковая. Напротив, расцветет, как будяки на хорошем навозе. Я сказал, что человек будет свободен от культуры. Сейчас мы все – пленники русской культуры. Как вон мой друг с Кавказа, что приезжал в прошлый раз, – пленник своей сверхмалой лезгинской. Ему еще хуже, их на всем свете не больше трех тысяч, а его соплеменники заставляют писать и говорить на лезгинском, одеваться как лезгин… Эх, да мы сами разве не морщимся, когда нас заставляют слушать или смотреть что-то этническое?

Леонид подумал, сказал с горькой усмешкой:

– Три дня тому я был на Дне города. Концерты, пляски, ансамбли народных инструментов, группы балалаечников, толстые бабы в сарафанах с нарумяненными щеками пляшут и кричат частушки… Мне даже неловко стало, что смотрел концерт в джинсах, футболке и туфлях какой-то итальянской фирмы. Надо было, как я понимаю, прийти в кирзовых сапогах, телогрейке, свернуть самокрутку «козья ножка» и одобрительно приговаривать что-то вроде: ах, ядрена вошь, хорошо девки сиськами трясут… мать-мать-мать… эх, мать-мать-мать-перемать… зело мать-перемать-черезмать… обло озорно…

Аркадий подвигал задом, словно старался зацепить гвоздь, проворчал:

– Это вы чересчур, батенька. Но и забывать наши истоки – нельзя, нельзя!

Я смолчал, а Леонид сказал мирно:

– Одно дело – не забывать, другое – участвовать в этих дешевых балаганах. По мне эти бабки с матерными частушками, что выдается за русскую культуру, ничуть не лучше африканских шаманов с бубнами. Только вот не кощунственно ли отказываться от вскормившей нас русской культуры?

К моему удивлению, они смотрели на меня, я помялся в замешательстве, потом сообразил, что они за эти пять лет остались такими же, как и были, даже на тех же должностях, не сменили ни работы, ни квартиры, ни машины, только я стал совсем другим, помялся еще и сказал чуть более окрепшим голосом:

– Мне трудно это объяснить, я ведь только эксперт по электронике и ее роли в будущем общества, но не только уважаемого Леонида коробит от наших балалаечников. И этого напора, что обязательно должны их любить и постоянно слушать, если мы – русские. А вот мне ну никак не хочется быть чьим-то заложником. Даже заложником культуры! Сейчас из России свободный выезд в любую страну и на любой континент, однако и там, на месте, мне скажут, что я – русский, потому должен хранить и беречь свою культуру… Это значит, что я должен ходить в кирзовых сапогах и телогрейке, играть на балалайке и постоянно пить водку?..