Трансформация огня

КАЗНЬ

I Шел дождь. По шлемам войлочным. По латам кожаным. Домов тележных раскисали кошмы. Густы у небосклона персов стаи. Сошлись кибитки в круг — и кошем стали. А стрелы вяло падали из луков, стрельба не получалась у косогов, не гнулись луки — тетива тянулась, судьба ишкузам криво улыбнулась. Уверенные луки не стреляли! Оракулы ишкузов растерялись. Трезубцами по лужам провели, а что они прочли, никто не спрашивал. Но вот выносят знамя рукопашной. II "Мы садились на пегих коней, к животам прижимали руки, и молилась орда перед ней, проносили хоругви, хоругви. В центре белый каганский флаг, волчеглавый и солнцегрозкый, а на левый и правый фланг уплывали знамена красные. Этот видел их, видел тот каше крепкое красное знамя, красное-красное, как восход, потревоженный табунами. До закатных стран донесли цвет восхода. Они узнали, что закаты румийской земли были цвета восточного знамени. Жен румийских собой напоив, возвратимся мы стариками, станут драками наши бои, реки горные — арыками. Мы вернемся в свои ковыли, поредеют густые сотни, и в пределы родной земли пусть ворвутся пустые седла". Ур! [36] — привстали на стременах, Ур!— поправили малахаи, Ур!— и двинулись племена жнецов немилосердных на пахарей. III Две ощетинившиеся толпы, грязь поднимая, медленно — навстречу. Оракулы, поглаживая лбы, глаза закрыв, предсказывали сечу. Они шептали: "Копья затрещат, ножи вонзятся в горла храбрых персов. Дождь скроет подвиги сынов ишкуза". Пророчество сбылось — войска сошлись. Сливались две толпы, как два ежа, ломались копья, застревая в ребрах, и крики разрывали горла храбрых быстрей ножа. Все в этой битве было, как сказал оракул. Кони на дыбах хрипели. Хан Ишпака — халат на голом теле, камча в руках и бешенство в глазах. "Закрыв лицо рукой, сейчас я струшу, мне жаль людей, которых я не встречу. Поэт, опомнись! Чтоб не рвались струны, прижми рукой, продолжи пенье речью! Я предок чей-то, мне нельзя без славы. Хотелось мне попасть в твои скрижали, я сильным быть хочу — не помнят слабых!.." …Он рвался в гущу, но его отжали. Дулат — (он тоже смертник… жар… помост…) ударом чью-то голову украсил и обернулся радостно: "Помог!" И — не вернулся в степи: жизнь утратил. Раньше тела, не успев заплакать, жизнь упала, задирая платье, в грязь… "Раба последняя,— подумал. — Может, ветер на нее подул?" Братья на шершавых камнях шей с визгом правят лезвия мечей. Жить! (свергался) Жить! Скакун высок! Пал Дулат ударенный в висок острой палицей… "Теперь меня!" Навстречу сивый перс метнул коня. Х(рапит) [37] . Плывет из рук его копье. Бунчук тягуч. Лоснится острие. "Сегодня всем везет — живым и битым, может, вы не рубитесь, а спите? Вырубайте из меня героя, долотом секи меня до крови, убирать пером с пути не гоже. На калам его копье похоже. В стихах хотя бы бытие продолжить. Страстей своих увидеть продолженье!.. Не суждено". Упрямое копье плывет, придать ненужное движенье. "Зажмурься, хан. Закрой лицо рукой. Прими копье под ребра. Оно сбросит. Ты скрючишься, зажав кишки, и струсишь, и будешь прав. Прав, как никто другой". — Меж коньих ног, в грязи кровавой сидя, он даром время не терял, кричал. Кто хочет — у оракула спросите, чего желал вождь свергнутый — "Спасите?" Живот пробитый на руках качал. Валился набок, сдвинутый конем. Мы не забудем, Ишпака, клянемся! Оставим его ненависть при нем, пырнем, добьем копьем и отвернемся. Он сделал все, что мог. Помог не маг. Мы смяли персов, те бежали с воем. Оракулы торчали на холмах. Предсказывали результаты боя. Они кричали: "Персы побегут!" Когда уже мидяне не бежали — они горой на Ишпаке лежали. Их за ноги попозже сволокут. И кровью хан потел под грудой тел и, жизнью исходя, сказать хотел. О чем? Убит в нем перс, теперь он в силе. Белок из глаза бил фонтаном синим. Свершилось то, чего он ждал, Шамхат. Пусть ночь падет, пока еще закат. Живучий гад. А ну, еще разок. Попали, в общем, правильно. Он сдох. Оракул скажет: "Горе не беда. Теперь нам не бояться наказанья. Мы предсказанье делали тогда, когда уже сбывалось предсказанье. Ложь не прощали нам, на нож — за ложь, нам нечего рассчитывать на милость, пусть будет то, что все равно свершилось. Так уж пришлось, видать, так уж пришлось…" Итак, Ишпака удалился в обитель воздаяния покорять несветлую землю. Может быть, его настоящая родина там. Тем его озера с осокой и горы высокие. Ушел, потеряв шапку, бога и жизнь, но сохраняя нечто, что приобрел. То, чего не имел ни один скиф. Что же он приобрел? — спросят любопытные. На это нет ответа.

36

У р! — клич, дословно "Бей!". (И ш п.).

37

Странно, каким образом в повесть 7 в. до н.э. попал современный кинотермин "рапид", т.е. замедленная съемка. Искусствоведы должны обратить внимание на этот факт, который невозможно объяснить голым отрицанием. (И ш п.).

ПРАЗДНИК КРАСНОЙ ЗЕМЛИ

И когда опустеет небо, проснутся они…

От крови пьян поэт! А после боя слова развязны разбрелись из строя. И строки славы, как пустые роги (пир утихает), валятся под ноги. Провидец, выходи на поле битвы, решился спор величья и обиды, пустынно поле жизни, нет убитых, шлемы, словно панцири улиток, да кое-где раздвинется трава и мертвая — из грязи голова, глаза растоптаны, и шеи нет. Оракул, стой. Иди, ищи, поэт. Ступай туда, откуда конский стон, шагай, на посох слуха опираясь, увидишь за холмами мертвых стан — врата земли для лучших отпирают живые братья их. II Огромен ров. Дно выстлано двурогими коврами, воздвигнут в центре пропасти шатер тремя равновеликими углами. Ишпака вносят, вдетого в броню, укладывают на широком торе. Кувшины справа — золотом набиты, в бою добытом. Кувшины слева — темное вино и жидкий жир. А вяленое мясо уложено в тугих мешках копченых, хлебы льняными тканями покрыты. Эй, кравчий, наливай вина поэту! Я стоя выпью за кончину эту. …Вокруг шатра (так тесно в этой яме) сложили воинов, ушедших с ним,— кыр-гузов, ики-пшаков и косогов. Скульптуры неживые в рваных латах, мечи сияли, колчаны лоснились. Они готовы к тем сраженьям славным, которые им на земле приснились. В их лицах искаженных ты прочти немые отраженья слов последних, меж тем и этим миром — ты посредник, тебе открыты тайны все почти. О чем подумал рыжий ики-пшак, мечом лидийским в горло пораженный? Оскалился. Чему был воин рад, вступая из садов в пустыню Гоби?— "Проносятся мимо ревущие острия копий!" А этот серый, скорченный от боли, кишки в руке, в другой зажат клинок, что выражал он в миг последний воем? Себя, наверно, спрашивал о том; "Можно ли драться с распоротым животом?" "Можно!" — слышал он рев обезумевшей воли. III Скуны держались отдельно — поближе к шатру. Уч-ок, Наводящий Ужас, лежал безголовым. Напрасно искали главу — в траве затерялась, в легендах осталась. Воспет величавый подвиг: ему оторвали голову утром в начале битвы, а он продолжал рубиться и только в полдень, когда закричал в желудке баран пронзенный и клич не раздался, в сердце произнесенный, когда три стрелы Яздана добили печень, когда отломили руку и стало нечем врагам наносить безжалостные удары, он с мерина пал, он понял — подкралась старость. Эй, кравчий, собака, подай мне другого вина, за воина славного встану и выпью до дна! IV Хан был одинок без нее, и она одинока. Ну что же, она пожелала, ее не держали. Она по ступеням спустилась на дно могилы. Пошла по телам. Живые ее уважали. Они наблюдали с увалов и, кажется, знали: Шамхат покрывала пространство между кругами. Все ближе шатер. У входа, спиной к косяку, сидит обескровленный, череп проломлен, Дулат, тяжелая палица, взятая с болью, в руке, он будет и там рядом с вами (входите, бике!), сидит, ухмыляется вытекшим глазом Дулат, у ней настроенье испортилось, можно понять. Прекрасно тому, кто, не мучая мыслями разум, из круга в другой переходит не медленно, разом. (Не медли, о кравчий!) Она у дверей. Опустила на белый порог войлок полога. (Опустела проклятая чаша. Эй, кравчий, не можешь почаще!..) Светильники, полные маслом, она засветила и веером мух прогнала с лица властелина. Нелегкий тундук приоткрыв, помещенье проветрила, хлебы и кувшины с водою и маслом проверила, И стала готовиться к ложу, читатель мужайся! V Эх, Шамхат, это имя ело ему глаза, набивалось в ноздри, сыпалось красным песком в пищу, крошило зубы, это имя, похожее на фырканье кошки, собачий чих, его противно брать на язык и давить зубами, если бы мог Ишпака, хотя бы ради забавы, он, как собака, бы выгрыз его из памяти вместе с кусками окаменевшего мозга!.. Но поздно. VI …Сняла диадему добротной шумерской работы и бусы снимает, алку не спеша отстегнула. За стенками — крики. Браслет золотой отогнула тяжелый, старинный — с изнанки он черен от пота. …Спускают в могилу коней и руки на них поднимают, их колют под ухо, и лошади не понимают. Их режут и режут, кричат, вырываются кони. О кравчий, я их уважаю за эти законы! VII Все! Все повторится! Не быть лишь сюжету такому! Лиловых шелков! Горячего синего цвета ее одеяний. Не будет такого контраста между смирением стана и бешенством контура бедер,— изящный кувшин, наполненный, холодом страсти. Вы будете пить из темных рассохшихся ведер, из бочек дубовых, несоразмерных жажде, толпу утоляющих мутной ржавою жижей, из луж повседневных. Кувшины бывают — однажды. …Она обнажилась, стыдливо легла под светильник, свет жадно хватался, ласкал, но она не пустила ни блика в межбедрие. Лежа в холодной постели, тень левой груди мгновенно клинком осветила и — на бок! VIII …Из щели тундука на тело дуло, она к животу колени тянула. Ударили горсти земли по шатру, и пламя светильников плачем пригнуло. Ладонью ползя по раскосому лику, безглазому, явному, как улика, она шевелила губами: — Косуля… Косуля любимая…— не обманула. Шатало, лупили землей по шатру, по страже, по трупам кричащим, все чаще, все глубже уходят под землю герои. Читатель, вылазь из провала — Поэту подобное не по нутру. Пока извивается болью спина, пока не погасли светильники — на, читатель, гляди, не забудь, как она затихла вдоль мужа с улыбкою робкой. На рукояти, торчащей из ребер, запомни, о кравчий, светилось — "Вина".

ПРИГОВОР

I Оракулы. До тризны пьяны мы — все знают — быть беде. На поле мирном зрим курганы мы, не спрашивайте "Где?" Увидите. Насыпан вами он и утрамбован лбами он, крутой курган, воздвигнутый над рвом, трезубцем нарисован был в воде предвиденья. До тризны пьяны мы. II Поэт. Курган насыпали и на кургане установили одинокий камень: лицо и торс сошлись двумя кругами, рука с крестом меча, другая с чашей. (А может быть, с рогами? Но разве роги чарой не бывают?) В посудине ее — и яд, и мед, стоит она, не возглашая тоста, ничтожный глинописец не поймет ударов молота каменотеса. Глаза не лотосы — слепые трещины. (Воистину, бьешь камень, выбьешь женщину!) Потомкам пусть о временах опасных расскажет изваяние грудастое. III Вино приносят в жертву на кострах, пируют скифы на кургане свежем, проваливаясь по колена в прах, танцуют скифы, подавляя страх, танцуют скифы и былины длинные поют (из века в век одни и те же). О, лишь Котэн, невежа,— не паяц, он не играет. Пьет. Пусть лучше учится любить. Как избежал он этой участи? Нам, Изваяньям Страсти, не понять. Мы камнем канем в вечность, он не канет, как пена, он покроет время вплавь, на дне столетий сатанеют камни, не понятыми символами правд. IV …Ухой бараньей запивая горе, орут о радостях любви изгои. Чадят костры, и морщатся верблюды, и, глядя искоса на их мохнаты груди, уздечками позвякивают кони. Зачем мы сталкиваем наши чаши? Чтоб звон услышать, черепки оплакать. Все кончено. Глядит из тьмы собака, похожая глазами на Ишпака, и зуб горит,— то в опьянении винном огонь костра с клыками говорит на языке луны о чем-то львином. Под глиной львы-ишкузы в рваных латах, хватайте глину, скульпторы Эллады, ногами мните, думайте, валяйте, героев безголовых изваяйте. Ваятель-бог, ведь говорят, что он из глины темной сделал человека. А что такое слово? Коний стон, рык тигра, шип ужа, молчанье рыб и свет звезды полуночной Омеги. Амбары языков забиты именами умершими. Нужна иная речь. Созвучья не песком воспоминаний,— дум будущих живыми именами готовы в глину письменную лечь. Так говорят. Ваятели словес! Берите глину для табличек вечных с могил воителей, с могил невест… V Мы, летописцы, видели немало, перо не по таким следам ступало. В нас мудрость въелась, как веревка в ногу козы, чтоб далеко не убегала. Ты не сумел быть ханом до конца, а жаль, пройти б от края и до края, в живых лишь летописцев оставляя, вселив им злую ненависть в сердца. О, мы не забываем никогда свои тысячелетние обиды, великие сжигали города, не ведая, что летописец видит. Вселенную наискосок прошли, оставив рваный след меча на карте, о них потомки в хрониках прочли, в учебниках, разложенных на парте. Хотел войти в историю любовью, хотя бы в устный эпос,— черта с два,— лицом не вышел, утверждаю с болью, в насильники провел едва-едва. Единственно, чего добился я,— в анналы ассирийского царя в две строчки допустили имя скифа: "Хан Ишпака, из племени иш-куз, был мастер в сфере воинских искусств, ворюга, сволочь". И на том спасибо. VI …Из той же глины дайте гончару, на круг вертящийся, гончар, бросай сырую глину, рук не отнимай, пока не выльется в ладони чара. На солнце высуши и подари поителю словес, не то сворует. Черпни воды, поэт, и говори, пусть правда звуков воду очарует! — Когда врывались мы, казну зарыл Он в священной роще, камень навалил он. Его наперсник, раб из рода берш [38] , кочевник, скиф, телохранитель верный, он, только он, знал тайну той могилы, и он, презренный, бросился туда, чтобы казну ограбить. Не успел. пал от ножа царя, с казною похоронен. …Царь, скифов избегая, в женском платье скрывался в храмах, и пришла расплата. Вот смысл тайны бедного Дулата. А Ишпака!.. Как заблуждался он! (О сладостные юноши Ассирии!..) Лежит в шатре с ножом в груди красивой не женщина, а сам Ассархадон. VII …Но даже эта темная вода поэту не заменит никогда вина, что превратит его в злодея. Эй, кравчий, опрокинь кувшин скорее! Из новой чары встанем и допьем последнее. Им хорошо вдвоем. Она ножом пробита, он копьем. Зато — вдвоем. Кому что достается. А мы с тобой, читатель, расстаемся. Зато — живем!.. 7 в. до н.э.—20 в. н.э. Ассирия — Никаноровка

38

Б е р ш — один из огузских родов. Следовательно, раб не был персом и ненависть Ишпака к перcам основана на заблуждении. (И ш п.).