Тревога
Шрифт:
— Успокойся, пожалуйста, никто у тебя не отнимает Марса, нам вообще нельзя иметь собаку.
— Отчего же, мамка ваша не разрешит?
— Мы сами не хотим, то есть мы хотим, но не можем..
— Гришка, ты что-нибудь понял? Мы хотим, мы не хотим, мы мечтали, но мы не можем.
— Пошли, Володька, домой, мне надоела эта мура. И вообще какое-то проклятие — всю жизнь я должен терпеть чужих собак!
Приятели ушли. Скоро в сарай вошла Вика. Держа обеими руками полную тарелку, она передвигалась мелкими шажками, чтобы не расплескать суп. Марс опустил морду
Вика поставила тарелку со щами из свежей капусты перед Марсом. Он отвернулся, а когда девочка пододвинула еду поближе, встал и, беспредельно обиженный, пошел прочь. Кожаный поводок тоскливо тянулся за ним.
В глубине сарая он улегся мордой к двери и оттуда смотрел на ребят отрешенным взглядом человека, которого постигло горе.
Все молчали.
Леня подошел к тарелке, опустился перед нею на корточки, некоторое время смотрел, что в ней, потом, отряхивая на ходу широченные трусы, приблизился к Славе:
— Я принефу другой.
— Иди, иди, — обрадовался Слава, — тебе давно пора.
Когда Леня ушел, очень огорченная Вика сказала:
— Давайте выйдем, собаки не любят, когда им смотрят в рот.
Запоров у сарая не было. Ребята подперли дверь снаружи колышком.
Обедать ходили по очереди, боялись, что Марс убежит, а привязывать не посмели.
Прошло много времени, а он не притрагивался к еде. Всякий раз, когда кто-нибудь открывал дверь, чтобы еще раз в этом убедиться, собака рывком поднимала голову, несколько секунд смотрела напряженно и живо, потом голова ее опускалась на лапы в сонном унынии.
Вика с Костей раз от раза грустнели. Слава злился.
Тихо разговаривая, они сидели втроем на песке, спинами привалившись к сараю. Около шести часов во двор вошел Ленька с молочным бидончиком.
— Смотрите, приперся!
— Хотела бы я знать, за что ты на него злишься?
— А чего прилип к собаке? У их своя Найда есть, пускай и целуется с ней.
— Опять ты говоришь — «у их»!
— Пожалуйста: у его.
— Ты думаешь, это лучше?
Слава пожал плечами и с досады набросился на Леньку:
— А ну, покажи, что за фуп?
Леня протянул бидончик. Все по очереди совали в него носы, нюхали и улыбались. Леня приволок почти полный двухлитровый бидон пахучего мясного супа с лапшой.
— Это он жрать будет! Только во что налить?
— Принеси миску.
— У нас нету, а тарелку поганить мать не даст. Подождите, я сбегаю к дедушке.
Ленька тем временем встал на коленки подле двери и начал чмокать в щель.
В сарае была удручающая тишина.
Они открыли дверь, и Слава первый шагнул в полумрак с алюминиевой миской еще теплого супа.
Щи стояли нетронутыми. Марс был на прежнем месте. Слава двинулся к нему неуверенно, с чувством какого-то нового страха. Леня шел рядом и громким шепотом говорил:
— Куфай, куфай...
— Не фычи… не лезь!
И все повторилось. Марс отсел, как только под нос ему поставили еду, и опять с укором посмотрел на пришедших, точно они были виноваты в том, что с ним произошло.
—
Он не будет есть, — сказала Вика очень тихо.— И фик с им, тоже капризы разводит.
Костя тронул сестру за локоть.
— Пошли отсюда.
Слава двинулся за ними, но, заметив, что Ленька уходить не думает, взял его за плечо. Пацан увернулся и как заорет:
— Я тебя не люблю!
— Бери свой бидон и выматывайся, ну!
Ленька стоял, втянув шею и прижав одно ухо к плечу, ждал удара.
— Ну?
Брат с сестрой тоже остановились. Леня бочком пододвинулся к ним. Вика протянула руку. Слава понял и передал ей Ленькин бидон.
Когда они очутились во дворе, Слава, подпирая дверь сарая, уже без злобы ворчал:
— И без тебя делов хватает, иди домой и не приходи больше, ясно?
Ленька отошел к забору и оттуда крикнул:
— Это не твоя фабака!
— Видали?!
Костя и Вика не обернулись. Они уходили домой. Ленька стоял под забором. Держа бидончик обеими руками за спиной, он смотрел на Славу исподлобья.
— А ну, марш с моего двора!
— Это не твой двор, — все с тем же вызовом выкрикивал Ленька, — это дедуфкин двор!
Слава двинулся было к пацану, но в это время его позвала мать, и Леня остался.
Он просидел под дверью сарая до сумерек. О чем-то думал, лопотал, даже тихонько пел.
Когда он ушел, на песке остались вмятины от его широкой попки, от бидона и еще что-то нарисованное пальцем. Это была голова животного с ослиными ушами и громадным глазом почти во всю морду.
Ночью кто-то сдержанно и безутешно плакал.
Костя проснулся и подошел к открытому окну. Потом подошла Вика.
Они увидели голубое небо среди ночи. Полная луна стояла в соснах.
Такой прозрачной, легкой и белой луны брат и сестра никогда не видали — шелохнись воздух, она тронется и улетит…
А где-то очень близко плакал кто-то. Спросонок казалось — человек.
За стеной у соседей заговорили два голоса. Один — вкрадчиво, просяще; другой — бранчливым полуором. О чем просил Слава, было не понять. Зато ответы! «Очумел!.. Попробуй!.. Не гуди… не дам, шоб дите дышало псиной!»
— Марс! Это плачет Марс!
У соседей хлопнула дверь. Костя тоже выскочил, во двор. Вика остановила его уже на крыльце:
— Давай впустим его к нам, он плачет, потому что один…
Дальше она не пошла — холодно было ногам: Вика забыла надеть тапочки.
Костя шепотом окликнул Славу. Тот подошел. Вика протянула им спички.
— Не надо — луна.
— Хорошо, приведите его сюда, только тихо…
Слава хотел сказать «спасибо», но не сказал, даже не посмотрел на нее. Он думал, что она стоит в одной рубашке.
Костя и Слава, до пояса голые, пошли через двор. Ночной воздух влажным холодом прикасался к телу. Громко хрустел под ногами песок.
Марс скулил и скулил, а временами совершенно по-человечьи плакал. Когда они прошли полпути, он вдруг замолчал. А когда подошли совсем близко, то услышали, что пес шумно дышит в щель.