Три дня до небытия

– Давай за телефон, – велел он Боззарису, – и скажи своим саяним, пусть ищут Лизу Маррити с двумя «р». Твой детектив из Сан-Диего пусть проверит Лос-Анджелес и Шасту.

Он сел на диван лицом к Сэму и отмахнулся, когда к нему подошел Малк.

Вернувшись в Тель-Авив в середине июня 1967-го, он еще не мог работать, так как носил на руке бандаж; помаявшись без дела, он зарылся в библиотечные книги по иудейскому мистицизму и в конце концов навестил друга – фотографа-любителя.

Ему приходило в голову, что это шехина – присутствие Бога – внушило ему предчувствие, что он никогда больше не прикоснется к Западной Стене, предчувствие, которое он сдуру решил проверить, за что и лишился пальца и части кисти. Он помнил, как Господь в книге Исхода остерегал Моисея кого-либо не подпускать к горе Синайской: «И проведи для народа черту со всех сторон, и скажи: берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти; рука да не прикоснется к нему, а пусть побьют камнями или застрелят стрелою: скот ли то, или человек, да не останется в живых».

Лепидопту представлялось, что так могла выглядеть попытка предостеречь от воздействия радиации, изложенная в терминах, понятных примитивному народу, особенно требование издалека убивать тех, кто пытается подойти слишком близко. Поэтому он отдал приятелю-фотографу значок, затянутый в пленку, который ему выдали, когда его Четвертый батальон получил задание найти скалы Рефидим в южной части Синайской пустыни. Он хотел проверить, не остались ли на пленке следы излучения божественной радиации.

Когда фотограф вскрыл значок в темной комнате и проявил запечатанный в нем кусочек пленки, они получили не прозрачный обрезок незасвеченной ленты и не туманные полосы радиации, а белые линии на черном фоне негатива: звезду Давида в двух концентрических кругах со множеством слов на иврите, покрывавших все внутри, и четырьмя словами, выведенными за внешним кругом. Слова по углам оказались названиями четырех рек Эдема: Пишон, Гихон, Прат и Хиддекель, а в середине звезды можно было прочитать: «Жизнь твоя будет священна, как и всех, кто пойдет за тобой». Между кругами были вписаны такие имена, как Адам, Ева, Лилит, а из букв в ромбовидных сегментах складывалось слово, означавшее на иврите «неизменившийся» или «неотредактированный».

К своему собственному удивлению, Лепидопт не увидел в этом божественного вмешательства. Как выяснилось, он даже не сомневается, что этот рисунок был нанесен на пленку и вложен в значок еще до того, как он взял его в руки.

Возможно, фотограф проболтался о странной «фотографии» друзьям, а может, за всеми, кто числился в Четвертом батальоне, велось наблюдение, – так или иначе, но Лепидопт получил предписание явиться на армейскую базу Шалишкут под Тель-Авивом. Там в пустом, не считая его самого и полудюжины лаборантов в белых халатах, гараже он прошел серию странных тестов: его просили описать фотографии, запечатанные в картонных конвертах, опознать игральные карты по рубашке и нагреть кофе в чашке, помещенной в стеклянный ящик. Он и по сей день понятия не имел, верно ли угадывал карты и фотографии и нагрелся ли кофе хоть самую малость.

В течение еще нескольких месяцев его вызывали на разные обследования, но те были более рутинными: он не раз проходил полный медосмотр и проверку рефлексов; медики назначили ему строгую диету, запретив консервы, крепкие напитки и почти все сорта мяса.

Спустя три месяца программа стала скорее обучающей, чем тестирующей. Лепидопт отказался бы ее проходить, если бы за потраченное время не платили так щедро, хотя, как он понимал, все это было в рамках обязанностей резервиста. Все это было «пазам» в обоих смыслах слова: служебные обязанности и нудная рутина. Хорошо, что у него тогда не было девушки.

Инструктаж чаще всего проходил в трейлере без окон, машину целый день перегоняли с места на место, вероятно, наугад; остальные пятеро студентов, мужчины примерно такого же возраста, вместе с ним сидели в ряд за привинченным к полу раздвижным столом, занимающим всю длину трейлера, и вскоре Лепидопт в свои двадцать один научился довольно разборчиво писать левой рукой, даже когда машина резко тормозила или поворачивала. Они редко видели дважды одного инструктора, но, что особенно удивляло Лепидопта, все инструктора были загорелыми, подтянутыми мужчинами, а их военную выправку не скрывали даже безликие деловые костюмы с галстуками.

Он скорее ожидал увидеть здесь согбенных старостью ученых мужей или всклокоченных фанатиков, потому что тексты, которые они изучали, представляли собой сшитые проволочными спиральками фотокопии старинных книг по еврейской мистике. Попадались книги с названиями, вроде «Сефер Ецира» или «Раца Рабба», а на других стояли пометки вроде «Британский музей, манускрипт 784», «Ashesegnen xvii» или «Leipzig Ms. 40d».

Тексты на иврите студенты часто должны были переписывать от руки, а потом уже читать вслух. В таких случаях им приходилось сутки поститься перед занятием, а затем следить, чтобы буквы в тексте не соприкасались. Нередко лекции велись шепотом – хотя не было ни малейшего риска, что их кто-то подслушает.

Большая часть текстов представляла собой древние труды по естественной истории и любопытные, но невероятные теории, вроде парадоксов Зенона, доказывавших невозможность физического движения; однако для Лепидопта стало сюрпризом, что каббалист Моисей Кордоверо в четырнадцатом веке, описывая Бога в своей книге «Гранатовый сад», дал определение лазера и усиленного света, связующего Его с десятью Его эманациями; и что последовательность этих эманаций, или сефирот, выглядит стилизованным, но узнаваемым описанием теории Большого Взрыва; и что эти средневековые мистики, по-видимому, знали, что материя представляет собой концентрированную форму энергии.

Молодому Лепидопту казалось, что инструктора подчеркивают такие вещи отчасти из самозащиты, чтобы придать видимость правдоподобия самым диким утверждениям, содержащимся в этих книгах.

В жестокой правдивости этих диких утверждений он убедился своими глазами, когда однажды студентов привезли на нескольких джипах к каким-то руинам в пустынной северной части Рами – той ночью, задернув занавески своей комнаты, чтобы отгородиться от ночного неба, Лепидопт гадал, с чем столкнулся бы Четвертый батальон в Синайской пустыне, у камня в Рефидиме, если бы им не дали другой приказ.

В тот день инструктаж проводил загорелый дочерна седой мужчина с бледными как плевок глазами. Он вывез их в безлюдную местность, чтобы показать, по его словам, одного из Эонов – а именно, вавилонского демона ветров Пазузу.

Далеко в пустыне, после получаса крутого подъема от места, где им пришлось оставить джипы, в полдень студенты с инструктором оказались на залитой солнцем прощадке, в тесном, шириной в несколько ярдов, кольце обтесанных выветренных камней под голым небом. Старик-инструктор после короткой медитации прижал правую ладонь к углублению в одном из камней – и головы у всех пошли кругом от взметнувшегося вокруг лязгающего вихря. Но этот вихрь был осязаемо живым, чувствующим, и юный Лепидопт всем своим нутром и хребтом чуял, что это мир вокруг вращается, а диковинное существо, Эон Пазазу, остается неподвижным. Подобной неподвижности он не встречал никогда в жизни.