Три легенды

Светило солнце, но в лица стариков впечаталась тень. Деды готовились к битве. Поодиночке. Каждый наедине с собой. И со своим оружием…

Кречет облазил весь дом. Он никак не мог вспомнить, где пылятся его парные мечи, давным-давно заброшенные им куда-то за ненадобностью. Наконец, отыскал на чердаке пыльный сверток, перевязанный сопревшей тесьмой. Чихнув, развязал, развернул его, распеленал ветхую тряпицу. Солнечный луч, пробивающийся через узкое чердачное оконце, упал на сталь мечей, и клинки засверкали, заблестели ярко, словно и не было долгих лет, будто только вчера отшлифовал, отточил и выправил их заботливый хозяин.

Кречет задумчиво взял мечи в руки, покачал, пробуя балансировку, погладил пальцами ребристую кожу рукоятей, и в душе его что-то шевельнулось, горячий ком подступил к горлу. Будто бы встретил старых добрых друзей, уже позабытых, и потому еще более желанных.

Он осторожно проверил остроту лезвий, ласково обтер мечи тряпицей и спустился с чердака. Оглянувшись по сторонам – не увидели бы соседи! – встал в стойку. Меч в правой руке, более тяжелый и чуть длиннее, чем меч в левой. Пальцы плотно охватывают рукояти. Запястья свободны, расслаблены. Локти – шарниры. Сила удара – в плечах. Ноги и корпус задают направление движения.

Он взмахнул рукой. Нежно пропел рассекаемый отточенным клинком воздух. Волнение охватило Кречета. Он сделал шаг вперед и описал мечами несложную фехтовальную фигуру – правый клинок рассекает воздух по диагонали снизу-вверх, и рука идет под мышку, левый поднимается вверх острием к земле и затем тоже обрушивается вниз, зеркально повторяя движение меча в правой руке. Простейший удар крестом. Как когда-то давным-давно в школе фехтования.

Получилось! Мечи не задели друг друга, не звякнули, на зацепили тело, не оцарапали.

Руки помнят! Точно ведут сбалансированные лезвия.

Кречет скрестил предплечья, и качнувшись корпусом, описал мечами перекрученную петлю.

Конечно, скорость уже не та, и сила ушла, но сталь не постарела, она по-прежнему остра и смертельно опасна.

Сталь прежняя.

Кречет широко улыбнулся, опустил руки с зажатым в кулаках оружием, поднял голову к небу. Прищурился на солнце.

Прежнее солнце. Неизменное.

Завтра утром он вновь вернется в молодость…

Би отыскала свой лук на дворе. Он спрятался среди вил, лопат и грабель. Оружие войны в окружении мирного инструмента. Здесь же, забившись в самый угол, стоял затянутый густой паутиной колчан с десятком стрел.

Би вспомнила, как поставила их сюда, вернувшись в родную деревню вместе с Лансом. Поставила, чтобы больше никогда не брать в руки. Так она думала. Когда же это было? Лет двадцать назад? Больше? Больше! Стрелы, должно быть, уже давно сгнили, да и сам лук, хоть и пропитан специальным составом, наверняка потерял упругость, и тетива растянулась, чудо, что вообще не порвалась.

Она, сдвинув в сторону инструмент, достала оружие. Сдула пыль, обтерла паутину. Вынесла на улицу.

Так и есть. Стрелы ни на что не годятся. Трухлявое дерево крошится в пальцах, оперение сгнило, только металл наконечников не потерял своей остроты.

Она согнула лук. Отпустила.

Еще ничего. Могло быть и хуже. Только надо тетиву подтянуть. И протереть жиром.

До завтра еще есть время. Впереди почти целый день. И целая ночь. Надо привести лук в порядок и начинать делать стрелы. Выстругивать ровные палочки, вставлять наконечники, крепить оперение, обвязывать, шлифовать, пробовать балансировку, подгонять…

Помнит ли она, как это надо правильно делать? Ничего, руки вспомнят…

Урс вынул меч из ножен, положил на колени. Приласкал, погладил металл своей широкой ладонью.

Большое тяжелое лезвие, сужающееся к концу. Желобок, проходящий по центру. Едва заметный узор хорошей закаленной стали. Острие, скругленное, словно липовый лист. Длинная рукоятка, плотно обмотанная кожей. Все знакомо до мелочей. Каждая микроскопическая выбоинка на лезвии, каждая потертость кожи. Уже не оружие, а часть тела. Продолжение рук.

Урс встал, взял меч в боевую позицию, выставил клинок перед собой. Медленно занес над головой, медленно опустил. Шагнул в сторону, плавно развернулся, очертил мечом круг на уровне пояса. Присел, ткнул вверх…

Для двуручного меча требуется простор. Комната слишком тесна. А вот в поле это страшное оружие. Пластующее тела, отсекающее головы, пронзающее кольчуги.

У этих тварей нет кольчуг.

Тем хуже для них.

Завтра…

Зря он бросил тренироваться. И что с того, что стар? Надо будет вновь начать. Может быть не столь рьяно, поберегая себя, но нельзя лишаться радости общения с другом, который не раз спасал тебе жизнь.

Урс опустился прямо на пол, вытянул вперед меч, залюбовался им.

Завтра будет драка.

Он покажет, на что способны старики.

Они вместе покажут. Деды-воины…

Дварф сидел перед открытой дверцей печи и смотрел на огонь. Отблески пламени румянили его морщинистое лицо, играли отблесками на широком лезвии топора.

– Они берут меня с собой, – сообщил Дварф огню. – Я буду драться. Я уже давно не дрался, но помню, как это делается. Это словно рубить дрова… Раньше я много дрался. С этим топором. Ведь он сделан, чтобы убивать, а я колю им дрова… – он засмеялся и несколько раз повторил, мотая головой: – Колю дрова!.. Дрова!.. Я колю им дрова!..

Потрескивали дрова. Языки пламени согласно кивали. Дварф кинул в огонь полено, кочергой подгреб к нему угли и завороженно смотрел, как загорается дерево.

Жар и тишина вгоняли в сон. Пляска огня гипнотизировала. Дварф заклевал носом, его веки стали смыкаться. Какое-то время он еще пытался бороться с накатившей дремой, но, в конце концов, глаза его закрылись окончательно, подбородок опустился на грудь, и Дварф негромко захрапел, подсвистывая носом…

Вигор мерил нервными шагами свою тесную грязную комнату.

Мрачные предчувствия обуревали его.

Они все выйдут на битву с демоном. Конечно, шансы на победу вырастают, но… А если кто-то погибнет? Если кого-то убьют? Не его самого. Кого-то другого. Би, или Дварфа, или Ланса… Ланс, ну зачем он-то пойдет?.. Какой от него прок?..

Вигор присел на край своей незаправленой кровати, обхватил лоб ладонью, сжал пальцами виски.

Вот что самое страшное – остаться жить, если кто-то из них погибнет. Ходить по земле убитого, дышать его воздухом, смотреть на его дом. На мертвый дом… И знать, что это ты виноват, ты убил своего соседа, своего друга, и никуда от этого не убежишь, потому что нельзя убежать от самого себя, от гложущего демона памяти.