Триада

Тошниться было уже нечем, но его все выворачивало. Потом в горло хлынула водка. Плохая, но очень крепкая, смывшая изо рта вкус рвоты. Потом его куда-то тащили под руки, ноги заплетались и не шли, потом его раздевали, громко жалея загубленную хорошую одежду, остро щипало спину. Дан таращил глаза, отвечал на вопросы, все больше напирая на три слова: «Я его убил», пока чей-то начальственный голос не гаркнул: «Ну убил и убил, а что тебе делать оставалось-то?» Дан заткнулся и наконец начал немножко соображать.

– Дело ясное, – резюмировал черноглазый дознаватель. Не Фин Гласс. – Отомстить решили, мразь этакая. На человека – вчетвером! Покойников зарыть за стеной. Этого, если до утра не доживет, туда же, доживет – так в суд. Страже – благодарность за службу. Перемещенного Дана Лазарцева – в солдатский лазарет до полного выздоровления.

Дракон пронзительно свистнул.

– А тебе – морковку. Есть морковка, стража? Дайте, заслужил.

В солдатском лазарете (точно такой же казарме) Дан отлеживался три дня. Отделался он легче легкого – несколько синяков, порез через всю спину, но глубиной аж полтора миллиметра. И проколотая рука. Одежда и впрямь годилась только на помойку вследствие многочисленных дыр и загрязненности как кровью, так и рвотными массами.

Дан не спал две ночи из трех. То есть он засыпал и тут же слышал хруст ломающихся – рвущихся! – позвонков и чувствовал, как обмякает в руках то, что вот сию минуту было живым человеком. Плохим – хорошие не нападают вчетвером. Идейным ксенофобом, приравнявшим вампиров к клопам и комарам. Блондином, как и сам Дан. Чьим-то сыном. Дан, Данил, Данька, ты человека убил. Хрусь – и все, глаза остановились, сердце замерло. А у него тоже мама есть и тетка Даша. И наплевать им, что сын и племянник собрался Дана Лазарцева жизни лишить. Он – собрался. А Дан – лишил. Взял да и отнял то, чего не давал. И вернуть никак нельзя. Перед мамой и теткой убитого не оправдаешься. И перед собой. Он – убийца.

Он сбежал из лазарета в свою персональную казарму, но и там лучше не стало. Эмоции поутихли, зато включилась размышлялка. Да. Выхода не было. Он не мог знать, что драконий патруль курсирует поблизости, а не в трех кварталах. Его бы убили, потому что только крутой Лазарь из придуманного мира играючи разбрасывает врагов десятками, а в реальности Лазарю с четверкой вооруженных и готовых убить крепких парней не справиться.

Но раз не справиться, раз все равно убили бы, зачем убил он? Мысль была предельно глупая, логических ответов было сто штук, а все равно подгладывало: зачем? Убил. Человек из просвещенного двадцать первого века, из страны, претендующей на повышенную духовность вплоть до второго пришествия Христа, как-то особенно легко впал в дикость и свернул шею. С изяществом киношного Сигала. И с той же небрежностью.

Навестил его Фин Гласс. Ласковый такой. Понимающий и сочувствующий. Но доведенный до нервного истощения (не поспи-ка трое суток вследствие загрызания своей же совестью!) Дан закатил ему монолог. Короткий.

– Вы знаете, что я свел знакомство с вампиром. Они знают, что вы связаны с Гильдией убийц. Так вот, я в нее вступать не намерен ни при каких обстоятельствах. Станете приставать, одно убийство я все-таки совершу. Вопросы есть?

Вопросов не было. Непробиваемая чернота на миг залила глаза, а уж что Гласс увидел с помощью магии, Дан не знал, но главное, что тот ушел. И к черту.

Пойти напиться? До умопомрачения. Чтоб в лучшем случае карманы обчистили, а в худшем – самому башку открутили.

Гай возник. То есть секунду назад его не было – и уже сидит на топчане напротив, без шляпы – значит, солнце село, длинные тонкие волосы неприятно шевелятся, будто живые, хотя дело всего лишь в сквозняке, гуляющем по казарме. Лицо бледное, скуластое, белейший воротник под курткой только подчеркивает эту бледность, и глаза флуоресцируют в полумраке.

– Ты не в порядке, – вынес он приговор. – Что такое случилось?

– Я человека убил, – сообщил Дан. Он ждал уже привычных комментариев, но Гай удивился:

– Что ж за мир у тебя, если мужчина в тридцать лет убил впервые?

– Нормальный мир! Как раз нормальный! – не хуже дракона вызверился Дан. Хватило бы челюстей, тоже бы руку по локоть отхватил. А рука, кстати, уже не на перевязи.

– Нормальный, – согласился Гай. – Но наш – нет. Тебе не понравится то, что я сейчас скажу. Если захочешь, можешь меня ударить. Это не последний раз, Дан.

Ударить не захотелось, а заплакать – очень. Но плакать Дан отучился еще в детском саду, потому что от его слез сильно расстраивались мама и тетка Даша.

– Наверное, для человека очень страшно – убить первый раз, – продолжал вампир-утешитель, – но ты привыкнешь. Нет, не полюбишь это дело, не станешь убийцей по профессии или по зову души, но защитить себя или кого-то другого – сможешь.

– Для человека? – зацепился Дан за абсолютно не важные слова. – А для вампира?

– Легко. У нас иная мораль. Хотя должен уточнить: не уверен, что мне было бы легко убить вампира.

Дан вгляделся в светящиеся глаза. Свет мешал. Да ничего такого глаза и не выражали. Лицо – да, мимика, гримасы, движение век, а глаза – это так, для романов. Сколько раз Дан слышал, что у Витьки леденящий взгляд! Ни фига не леденящий. Просто глаза светло-голубые. И рожа к ним прилагается послушная: велит хозяин ужас наводить – леденит, велит обаять – обаяет.

– Я не человек, Дан, – мягко напомнил Гай. – Смотри.

Он зачем-то начал раздеваться: снял куртку, стянул через голову рубашку, раскинул тонкие руки…

Руки начали меняться первыми: на них появились когти, еще тоньше стала талия, штаны едва не свалились, зато помощнела грудь, засияли фонарями глаза, обнажились зубы, а потом что-то треснуло – и за спиной того, что было Гаем Литом, юношей с одухотворенным лицом, развернулись черные крылья. Действительно как у летучей мыши.

Надо сказать, получившееся создание не было уродливым. Нечеловеческим – да. Челюсти чуть вытянулись вперед для удобства перегрызания горла, уши заострились и увеличились, глазищи стали еще больше – видеть и слышать явно удобнее. Зубки… хорошие зубки.

Взлетать он не стал, но Дан поверил – может. Потому и легче вдвое, чем человек, кости, наверное, полые, крылья, хоть и велики, большого груза не унесут. О, вот еще кожа потемнела. Для лучшей маскировки в ночном небе. Носферату – призрак ночи. Оно было гармонично и естественно, потому даже и красиво. Не голливудская пародия на человека. Просто не человек. Что и требовалось доказать.

Дан кивнул и показал большой палец. Гай подождал минуту и трансформировался обратно. Лицо подергивалось. Ну да, это больно.