Тринадцать лет пути

– Параметры нормальные, – сказал Станцо. Он находился у основной установки. – К приему готов.

Павлыш взглянул на индикатор Станцо, перевел взгляд на свой индикатор. Идентично.

– Дубль-установка к приему готова, – подтвердил он.

Было семнадцать двадцать семь.

– Раствор нормальный, – произнес Варгези.

Дальше все делала автоматика.

Это были самые длительные минуты в жизни Павлыша.

– Время, – сказал техник Джонсон.

– Время, – повторил Станцо.

Приемная кабина была мертва.

Они подождали еще семь минут. Они разговаривали, в этом оказалось даже облегчение. Потому что в те минуты перед сроком была неизвестность.

Прогноз подтвердился – переноса не будет.

И больше было нечего ждать.

Капитаны ушли. Жилистый капитан-1, так и не сдавший команды, и капитан-2, высокий, худой, очень молодой – даже слишком молодой, с точки зрения Павлыша.

А еще через пять минут капитан-1 по внутренней связи оповестил все отсеки о том, что вызывает экипажи в кают-компанию.

На постах остаются только дежурные.

У кабин остался Станцо.

10

Со стола уже успели убрать.

Только скатерть осталась на длинном столе. И стулья вдоль стола.

Кок принес кофе.

Павлыш сел рядом с Гражиной.

Варгези молчал. Павлыш ожидал, что он будет разглагольствовать, но тот молчал.

Капитан-1 сказал:

– Мы все же не отказались от попытки приема. Но кабина не работала. Больше гравиграмм мы не получали. Мы не знаем, сколько продлится эта ситуация, и не знаем, чем она вызвана. Еще вчера все было нормально.

Павлыш кивнул, хотя никто его кивка не увидел, – он хотел сказать, что сам прилетел именно вчера, последним из экипажа. И ничего особенного на Земле не было. Шел дождь. Когда Павлыш бежал от центра к пусковой базе, он успел промокнуть. У кабины его ждала Светлана Павловна, оператор. Она протянула ему махровое полотенце и сказала: «Вытри волосы. Неприлично мокрым появляться в другом конце Галактики». Павлыш так волновался, что не заметил, как прошел к раздевалке, чтобы сдать вещи в контейнер, с полотенцем в руках, и Светлане Павловне пришлось бежать за ним.

– Пока у нас нет никаких данных о природе этого… – капитан попытался подобрать правильное слово, – инцидента. Поэтому мы временно считаем наш смешанный экипаж – постоянным экипажем корабля, и приступаем к нормальной работе. Как только будут получены новости, мы сообщим экипажу.

Все поднимались молча.

– Я рад, – сказал Павлыш, когда они подошли к двери.

– Чему? – спросила Гражина.

– Ты теперь не улетишь.

– Улечу. Первым же рейсом.

– Они на Земле услышали мои молитвы, – сказал Павлыш.

– Я не разделяю твоих молитв. – Гражина смотрела в упор.

– У тебя друг на Земле? Он ждет?

– Ты умеешь быть нетактичным!

К ним подошла Армине.

– Мне страшно, – сказала она.

– Еще чего не хватало! Нам ничего не угрожает, – возразила Гражина, сразу забыв о Павлыше.

У Армине была очень белая кожа и пушок на верхней губе, как у подростка. «Странно, – подумал Павлыш, – чего тут страшного?»

11

Павлыш вернулся к кабине.

Он думал, что застанет около нее только Станцо, а там уже были и Джонсон, и Варгези. И еще два кабинщика из прошлой смены.

Станцо сказал, что Павлыш правильно сделал, что пришел. Надо прозвонить все контакты. Даже при тройном дубляже могло произойти что-то экстраординарное.

И они начали работать. Работа была скучной, понятной и ненужной, потому что самим фактом своим она отрицала существование последней гравиграммы с Земли.

Сначала работали молча, разделенные перегородками и телами блоков. Потом стали разговаривать. Человеку свойственно строить предположения. Но главного предположения, которое давно крутилось у всех на уме, почему-то долго никто не высказывал. Первым заговорил об этом Павлыш.

Как самый молодой. Так на старых кораблях – в кают-компании – первое слово на военном совете предоставлялось самому молодому мичману, а последним всегда говорил капитан.

– Я читал статью Домбровского, – произнес Павлыш.

Стало тихо. Все услышали.

Потом Павлыш услышал голос Станцо.

– Контраргументация была убедительной.

– Над ним просто смеялись, – раздраженно прозвучал из-за другой стенки голос Варгези. – А ведь он не мальчишка, он же тоже просчитал все варианты.

– Но нельзя забывать, – это говорил Джонсон, – что, по его расчетам, предел переброски должен был наступить уже шесть или семь лет назад.

– Шесть лет, – сказал Павлыш. – Критическую точку «Антей» уже миновал.

Статья, о которой шла речь, была обречена остаться достоянием узкого круга специалистов, так как ее напечатали в Сообщениях Вроцлавского института космической связи, да и сам Домбровский не был кабинщиком. Но она попалась на глаза журналисту-популяризатору, который смог понять, о чем в ней шла речь.

Домбровский рассматривал теоретическую модель гравитационной связи. И по его условным и весьма неортодоксальным выкладкам выходило, что гравитационные волны – носители телепортации – в Галактике имели определенный энергетический предел. Он утверждал, что конструкторы корабля допустили ошибки в расчетах. И что связь с «Антеем» неизбежно прервется.

Статья была опубликована около десяти лет назад.

Журналист, откопавший статью, добрался до Домбровского, который рассказал на понятном языке, что имел в виду. Затем он поговорил с оппонентами Домбровского, которые указали на три очевидных ошибки в расчетах Домбровского. И эту дискуссию журналист опубликовал.

И хоть аргументы оппонентов Домбровского были куда внушительней, чем его расчеты, именно выступление журнала вызвало к жизни споры, которые формально завершились поражением Домбровского. Правда, сильные математики признавали, что в расчетах Домбровского что-то есть. В пользу его выкладок говорило и то, что расход энергии на связь и телепортацию рос быстрее, чем предполагалось вначале.

Вновь о статье вспомнили через четыре года, когда, если верить Домбровскому, связь должна была оборваться.