Триумф Клементины

Квистус поднял брови.

— Я очень рад, что вы так находите. Она мне дальняя родственница по жене.

— Я интервьюировал ее, — заявил Вандермер.

— Боже! — чуть слышно прошептал Квистус.

— У меня был целый ряд статей, — продолжал, бросив на всех значительный взгляд, Вандермер, — очень важных статей о современных женщинах-труженицах и, конечно, мисс Клементина Винг вошла в их число.

Он сделал драматическую паузу.

— И дальше… — заинтересовался Квистус.

— Мы пошли с ней завтракать в ресторан, и она дала мне весь необходимый материал. Очаровательная женщина, делающая вам честь, Квистус.

Когда они ушли, каждый не забыл, прежде всего, засунуть руку в карман пальто, которые они не забывали бы надеть и повесить, будь то зима или лето, как дети свои башмаки на Рождество. Когда они ушли, Квистус, не лишенный чувства юмора, весь погрузился в смакование картины: — Клементина, завтракающая с Теодором Вандермером в «Карльтоне» или «Савойе». Он так и уснул, улыбаясь. На следующий день за завтраком — он поздно завтракал — объявился Томми Бургрэв.

Томми, только что после холодной ванны, немедленно согласился принять участие в трапезе дяди, но не удовольствовался, как последний, яйцом и поджаренным хлебом, а попробовал и супу, и почки, и холодную ветчину, и горячего пудинга, и мармеладу. Окончив свой завтрак, Томми принялся за текущие дела. Нужно сказать, что Томми Бургрэв был сиротой, сыном сестры Ефраима Квистуса и его единственным состоянием была некая унаследованная им сумма, приносившая ему пятьдесят фунтов в год. Ни один молодой человек не может жить, одеваться, нанимать студию (хотя бы она была и в нижнем этаже), иметь комнату на Ромней-плейс, путешествовать (хотя бы на велосипеде) по всей Англии и приглашать дам, будь то даже натурщицы, ужинать в ресторане на пятьдесят фунтов в год. У него должен быть другой финансовый источник. Этим другим источником была великодушная помощь его дядюшки. Но, несмотря на это великодушие, Томми к концу каждого месяца оказывался в невыносимо безвыходном положении. Тогда он шел в Руссель-сквэр, насыщался супом, почками, холодной ветчиной, горячим пудингом и мармеладом и принимался за текущие дела.

Удовлетворив свои потребности, Томми взял сигару, — он одобрял дядюшкины сигары.

— Великолепно, — сказал он, — что вы думаете о Клементине?

— Я думаю, — блеснул Квистус своими голубыми глазами, — что Клементина, как художник, — проблема. Будь же она просто женщиной, она была бы образцовой служанкой в большом доме, к несчастью живущих там.

Томми засмеялся.

— Удивительно удачно, что удалось вас обоих свести.

Квистус недоверчиво усмехнулся.

— Пожалуй, вы все это нарочно подстроили?

— О, нет, — вскочил Томми. — Ради Бога, не думайте этого! Сейчас нет художника с большим, чем у нее, талантом, — это не мое единичное мнение и мне бы хотелось, чтобы она вас написала. Кроме того, она совсем не так плоха. Нет, нет.

— Я пошутил, мой милый мальчик, — сказал Квистус, тронутый его горячностью. — Я великолепно знаю, что Клементина на самом деле большой художник.

— Во всяком случае, — прищурился Томми, — вам придется немного потерпеть.

— Боюсь, что так, — жалобно сознался Квистус. — Но как-нибудь обойдется…

Ему пришлось потерпеть… Этот спокойный, вежливый, мирный джентльмен обладал особой способностью раздражать Клементину. Он был ученым, но это не мешало ему быть, по ее мнению, сумасшедшим, а Клементина не могла их равнодушно переносить.

Портрет был ее отчаянием. Этот мужчина не имел никакого характера! Его большие голубые глаза ничего не выражали! Она боялась, заявляла она, перенести на полотно физиономию врожденного идиота. Ее выводило из себя его дилетантское отношение к жизни, которого она, как труженица, не могла допустить. По профессии он был стряпчим, главой старой фирмы «Квистус и сын», но ради страсти к антропологии передал все дело компаньону.

— Он вас обчистит, как липку, — пророчила Клементина.

Квистус улыбнулся.

— Я, как и отец, ему всецело доверяю.

— По-моему, каждый доверяющий, безразлично, мужчине или женщине — не вполне владеет своими умственными способностями.

— Я верил всем всю жизнь. Я счастлив, что меня до сих пор еще никто не обманывал.

— Вздор, — объявила Клементина. — Да, вот, Томми что-то рассказывал мне про вашего друга-немца.

Это было больное место. Несколько дней тому назад к нему явился добродушный, бедно одетый, честный немец и предложил ему кремневые предметы, найденные, по его словам, в долине Везера, около Гамельна. Квистус нашел их настолько любопытными и заслуживающими внимания, что дал ему вдвое против запрошенной цены. Сейчас же был вызван друг-палеонтолог, и немедленно они приступили к исследованию сокровищ. Они оказались бессовестной подделкой.

— Я рассказал это Томми по секрету, — с достоинством возразил он. — Он не имел права передать.

— Что показывает… — Клементина сделала паузу, кладя мазок, — что показывает, что даже Томми нельзя верить.

Другой раз дело коснулось знаменитого интервью Вандермера.

— Вы знакомы с моим другом Вандермером? — осведомился он.

Она покачала головой.

— Никогда не слыхала такого имени.

Он объяснил.

— Вандермер — журналист, он интервьюировал вас и затем вы вместе завтракали в ресторане.

Клементина не могла вспомнить, но в конце концов ее лицо прояснилось.

— Бог мой, это не полуоборванный ли господин с лисьей физиономией и пальцами, вылезавшими из сапог?

— К сожалению, портрет хотя не лестный, но похожий, — признался Квистус.

— У него был такой голодный вид, и он оказался на самом деле таким голодным, что я свела его в колбасную, и пока он начинялся ветчиной и мясом, я начиняла его материалом. Но мой завтрак с ним в ресторане — наглая ложь!

— Бедняга, — вздохнул Квистус, — он создает себе в фантазии то, чего ему не достает в жизни. Это заложено в человеческом характере.

Квистус улыбнулся одной из своих ласковейших улыбок.

— Я нахожу его даже в вас, Клементина!

Из предыдущего легко заключить, что сеансы в студии были на этот раз не совсем обычны. Слишком противоположны были их характеры. Его шокировала ее эксцентричность, она возмущалась его неприспособленностью. Оба терпели друг друга из уважения к прошлому, но оба расставались друг с другом со вздохом облегчения. Образованный, воспитанный человек, при ней он молчал, как мумия. Это ее еще больше злило. Она хотела, чтобы он говорил, оживился, чтобы передать это на полотне. И ради этого сама говорила вздор.

— Жить в прошлом, без малейшего внимания на настоящее, то же самое, что жить всю жизнь в темной спальне. Это достойно моли, но не мужчины!

— Но ведь вы также живете прошлым? — указал он на висевшую на стену старинную картину.

— Это учителя, — объяснила Клементина. — Каким образом, скажите, могла бы я написать вам портрет, если бы не знала Веласкеса? Не говоря уже об эстетической стороне… Для вас же прошлое только предмет любопытства.

— Верно, верно, — кротко согласился он. — Дамский костюм бронзового века не заинтересовал бы Ворта. Для меня же любопытен доисторический костюм женщины.