Триумф Клементины

— Вы меня оскорбляете! — полуистерически крикнула другая.

— Я знаю, — холодно возразила Клементина. — Я жестокая женщина. Всю жизнь была такой. Но делать жестокости все-таки иногда необходимо. Поэтому я повторяю: отойдите.

Лена взглянула на энергичное лицо и бросавшие искры глаза и ничего не сказала. Она знала, что не многого стоила для этого сурового существа. Она была совершенно подавлена. Торговка рыбой стала большой леди, диктовавшей свои условия и заставляла подчиниться. Она была даже не женщина, а какая-то непреоборимая сила.

Впервые Лена Фонтэн почувствовала себя побежденной. Ее лицо побледнело. Томность в глазах заменилась страхом. Ничего не говоря, она нервно мяла перчатку. Она была во власти победителя. Молчание продолжалось несколько минут. Затем сердце Клементины смягчилось. Обидеть ее, то же, что обидеть бабочку очень глупенькую, испуганную, пустую маленькую бабочку. Только бабочку!

— Дорогая, — кротко сказала она в конце концов, — я знаю, как тяжела жизнь одинокой, беззащитной женщины. Я знаю, что вы имеете основание ненавидеть меня за то, что я не хочу позволить вам сделать эту жизнь лучше и слаще. Но я думаю, что вскоре вы перестанете меня так ненавидеть. Я чертовка, как вы меня называете, а когда мне мешают, я становлюсь дьяволом. Но на самом деле я не очень скверная женщина. Я не оскорбляю вас, сделав такую глупость, как предложив нам быть друзьями, когда у вас явное желание убить меня. Но я прошу вас помнить, я слишком много страдала, чтобы говорить на ветер серьезные вещи, я прошу вас помнить, что если вы будете нуждаться в женщине-друге, вы всегда можете рассчитывать на меня. Я гораздо старше вас, — великодушно добавила она. — Мне тридцать шесть лет.

— О, Боже, — ударилась другая в слезы. — Мне тридцать семь.

— Не может быть, — возразила озадаченная Клементина, — вам никто не даст этих лет. — Она встала и дотронулась до плеча плачущей. — Во всяком случае, — добавила она, — у меня достаточно здравый смысл, чтобы быть вам полезной.

После чаю Клементина пошла проститься с хозяйкой и отправилась домой.

Враг был окончательно уничтожен; признание в своих летах — признание своего поражения. Победа досталась гораздо легче, чем она предполагала. Вернувшись домой, она с улыбкой взглянула на один из гардеробов, которым она принуждена была ввиду большого количества новых платьев заставить свою спальню. Для чего все эти безумные траты, лихорадочные приготовления, потраченные часы у лучших портных, у парикмахеров, массажистов… Для чего перемена всех привычек, образа жизни и речи… Для чего, когда конец оказывается таким простым. Стоило ли того? Клементина посмотрелась в зеркало. Она увидела счастливую женщину и засмеялась. Да, это стоило… Она выиграла гораздо больше, чем победу над бедной сестрой. В комнату вбежала Шейла.

— О, какая тетя красивая!

Она подозвала ребенка и обняла.

Все формальности, касающиеся дел Вилля Хаммерслэя, были закончены; личность матери Шейлы осталась загадкой. Ни в Лондоне, ни в Шанхае не нашли никаких документов о браке Хаммерслэя. В его бумагах не осталось никаких упоминаний о жене.

Наконец, за несколько дней до отъезда в Молхэм, Клементина сделала открытие.

От Хаммерслэя остался целый ассортимент костюмов, из какого-то кармана выпала пачка перевязанных тесьмой писем. Почерк был женский. Из нескольких замеченных слов она сейчас же заключила, что то были любовные письма. Клементина села на ящик и взвесила сверток на руке. Это была священная вещь, принадлежащая сердцу усопшего. Имела ли она право прочесть их? Но вскоре, по женской интуиции, она сообразила, что они могут заключать что-либо важное для их дальнейшей жизни. Она развязала пачку, принялась читать старые пожелтевшие страницы, и трагедия, роман, старый, как мир, развернулся перед ее глазами. Письма были написаны семь лет тому назад. Они были от одной неудачно вышедшей замуж женщины Норы Дуглод, безумно любившей Вилля Хаммерслэя. Клементина прочла одно из них. Вдруг она вскрикнула и вскочила. Она нашла в нем приписку к посвященной в эту тайну Анджеле Квистус. Чем дальше, тем чаще упоминалось имя Анджелы… Автор, как большинство женщин, не был в состоянии уничтожить любовные письма, держать же их дома он не мог; Анджела держала их в ящике своего бюро…

Клементина протелефонировала Квистусу с просьбой немедленно прийти.

Он явился через двадцать минут в тревоге.

— Случилось что-нибудь с Шейлой?

— Я нашла, кто ее мать, — ответила Клементина.

— Кто? — поспешно спросил он.

Она усадила его в кресло. Они были в гостиной.

— Некая Нора Дуглад… Я ее не помню.

Квистус, как бы отгоняя свои мысли, провел рукой по лицу.

— М-с Дуглад… — озабоченно повторил он. — М-с Дуглад…

— Подруга Анджелы, — добавила Клементина.

— Да. Школьная подруга. Они редко встречались. Я видел ее раз или два. Я не подозревал, что Хаммерслэй ее знает… Ее муж был негодяем… Он, кажется, даже бил ее… Я слыхал, что она бросила его…

— Для Вилля Хаммерслэя.

— Он давно умер… Спился… О-о-о! — он содрогнулся и закрыл лицо руками.

— Прочтите эти страницы, — сказала Клементина и вышла.

Она вернулась через десять минут. Он вскочил с кресла и схватил ее за руки. Его глаза были влажны и губы дрожали.

— Я нашел письмо Хаммерслэя в ящике Анджелы… Оно застряло внизу. Оно было для другой женщины, дорогая…

Его голос задрожал. Оно было для другой женщины… Она подвела его к дивану, села рядом с ним и взяла его за руку. Она была счастлива, что темное подозрение было снято с его совести.

С тех пор, как он ушел от нее с новой верой в человечество, связь между ними стала неразрывной. Квистус знал, что найдет в ней не только сочувствующую слушательницу, но и мудрый совет и понимание всех его начинаний, мыслей, надежд и трудов. Она была искренна. И он, как озябший, в теплой комнате грелся около личности Клементины, зная, что она сильна и постоянна, как греющий огонь. Он все чаще и чаще чувствовал необходимость в ней. В ней было то, чего не хватало в бесцветной, бесстрастной Анджеле. С выздоровлением новые впечатления заполнили его мозг и главным между ними было сознание, что Клементина и физически была прекрасна и желанна.

В продолжение всей летней идиллии в Молхэме Клементина продолжала носить оперение возродившегося феникса. Даже во время работы вместо прежних растрепанных причесок на ней был подаренный ей Томми красный шелковый платок. С переменой в хозяйке переменилось и отношение к ней окружающих, и присутствие Квистуса, Хьюкаби, адмирала, Пойнтера и Томми с товарищами делало жизнь разнообразнее и веселее.

Иногда происходили такие сценки:

К работающей Клементине являлась экономка:

— Пожалуйста, мадам, у нас скоро не будет вина.

Она с трудом отрывается от холста:

— Что же из этого?

— Джентльмены, мадам…

— Дайте им пива.

— Хорошо, мадам.

Немедленно она со смехом бросает кисть и идет в свой винный погреб. Для нее было удовольствием устроить как можно удобнее жизнь гостящих у нее мужчин. Этта и ее юные подруги как женщины могли сами о себе позаботиться. Но мужчины были совершенно беспомощны, особенно адмирал; почему-то она прежде всего жалела адмирала. Предметом особенных забот для нее был их стол. Она старалась угодить всем вкусам. Иногда она призывала Томми на совет. Но когда он придумывал для дяди какое-то невероятное кушанье, она заявляла ему, что он устраивает шутку из серьезных вещей и больше не спрашивала его советов.

Ее искусство, конечно, страдало, но Клементина не обращала на это внимания. Счастье доверившихся ей окружающих было важнее самого удачного накладывания красок на холст. Иногда, сидя во главе стола, она грезила, что они все ее дети, и ее губы складывались в новую улыбку. Ее счастливыми часами были те, которые она проводила наедине с Шейлой и Квистусом.

С тех пор, как подозрение исчезло, он любил ребенка с новой нежностью. Клементина знала это и оберегала от посторонних его отношения к девочке. Она любила делить с ним любовь ребенка. Вечерние часы посвящались Шейле. Клементина сидела рядом с ними на траве под кедром и слушала бесчисленные истории, рассказываемые Квистусом ребенку. В большинстве случаев они имели своим источником фольклор.

Но иногда Клементина подозревала и собственный вымысел автора.

— Вы их сами сочиняете, Ефраим?

Он сознавался с видом уличенного школьника.

— Мне все-таки страшно, что вы так обращаетесь с фольклором, — священной наукой. Это, по меньшей мере, безнравственно с вашей стороны.

Квистус провел рукой по мягким локонам.

— Что, — сказал он, — значат все науки в мире в сравнении с этой маленькой головкой?

Клементина приумолкла. Затем резко спросила: