Троецарствие

— И ты ему поверил? Он и батюшке моему верно служить обещал, и самозванцу в том клялся, — я, проигнорировав движение одного из рынд, сам налил себе вина из кувшина, чуть помедлив, наполнил ещё один кубок, кивнул на него Чемоданову. — Пей. Нет уже Ивана Семёновича больше в живых. Не нужен он теперь Ваське. Помянем.

Василий припал к кубку, держа его дрожащими руками, выпил залпом, наверняка не почувствовав вкуса.

— Как хоть убить то меня должен был? Неужто ножом пырнул бы?

— Яд дали.

— Понятно, — кивнул я сам себе. — Оружие подлецов и трусов. Ладно. Чего уж теперь. Рассказывай, что на самом деле с вами случилось.

— Мы в Астрахань приехали. Батюшка решил по Волге до Нижнего добраться, а там уже и Кострома недалеко. Там нас Ломоть и встретил.

— Ломоть?! Опять?! — я грязно выругался, со всей силы треснув кулаком по столу. Рынды состроили морды кирпичом, сделав вид, что ничего не заметили. — Он то там каким образом очутился?!

Всё, достал меня этот проходимец! За каждой второй каверзой его рожа выглядывает. Он что, вечный?! Сегодня же Грязнову отпишу; хватит тому без дела в штаны просиживать.

— Нас ждал. Сказал, что это ты его нам навстречу послал. Батюшка шибко обрадовался. Уже вместе доскакали до Царицына. Сговорились с купцом и на струге до самого Нижнего добрались. А там нас уже ждали. Ломоть поселил в доме у своего знакомца, а сам про обоз на Кострому пошёл узнать. А вернулся уже с холопами князя Шуйского. Петра сразу зарубили, а на нас навалились дружно толпой, связали да на Москву и увезли. С тех пор я батюшку не видел.

— Значит, так и запишем: Шуйские и Ломоть. Ну, Шуйских я так и так не помилую. Дай только срок. А вот Ломоть.

— Он теперь московский дворянин. В ближниках у самого царя ходит.

— Стольником ему уже не стать, — отрубил я. — Тут вопрос другой. Ивана Семёновича я не виню. На дыбе повисишь и не такое расскажешь. А вот с тобой, дело иное. Ты ведь меня предал, Васятка.

— На всё твоя воля, государь. Казни, как пожелаешь.

— Казни. Кого другого обязательно бы казнил. Да и тебя, если бы не отец твой, не пощадил. Должен я Ивану Семёновичу. Сильно должен. Не хочу, чтобы род его прервался. В общем так, — припечатал я ладонью стол. — Завтра в Мангазею на воеводство поедешь. Доберёшься, Жеребцова с походом сюда поторопи. И сиди там до тех пор, пока обратно не позову. Уберите его с глаз моих. Посадите до завтра под замок, чтобы не умыслил чего.

Я отвернулся, вычёркивая бывшего товарища из своей жизни, немного выпил, в бесплодной надежде смыть заморским вином поселившуюся в душе горечь, задумался, незаметно для себя выпав из реальности.

— Государь.

— Чего тебе? — оглядываюсь я на нерешительно топчущегося в дверях Никиту Сысоя. — Ступай. Ты мне сегодня не понадобишься.

— Та матушка Дария к тебе просится, государь. Сказывает, весть для тебя, царь-батюшка шибко важная. А Никифор не пускает.

— Матушка Дария? — уставился я на писаря. — Монахиня?

— Игуменья Тихвинского Введенского монастыря.

— Тихвинского? — в недоумении переспросил я. — Она что специально сюда приехала. Дария. Дария. Тихвинский монастырь. Погоди!

В мозгу что-то щёлкнуло, выдав информацию. Так это же Анна Колтовская! Четвёртая полузаконная жена Ивана Грозного. Ей-то от меня что понадобиться могло?

* * *

Светало. Горизонт еле заметно посветлел, начав выделятся контурами еловых макушек на фоне тёмной стены леса. Деревня уже не спала. В отсветах десятка костров и густо чадящих дымом факелов суетились люди, фыркали лошади, бряцало железом оружие. Где-то на околице сиротливо прокукарекал петух и тут же смолк, словно испугавшись собственной смелости.

Надо же! Не всей животине вчера шеи посворачивали. И где только спрятаться умудрился?

Чаплинский недобро усмехнулся, наблюдая за царившим вокруг оживлением.

От загребущих рук околичной шляхты (мелкопоместная литовская шляхта) так просто не скроешься; в каждую пристройку заглянут. Да и казаки, что треть набранного капитаном отряда составляют, от них не отстают. Потому и хлопает не закрытыми ставнями каждая попавшаяся на пути деревенька; ни псу залаять, ни корове замычать.

— Пан ротмистр, лошади осёдланы. Хлопцы готовы выступить.

— Добре, — кивнул Чаплинский Янушу.

Старого казака он приблизил к себе год назад, после неудачного похищения Годунова. Вместе тогда с Запорожской Сечи удирали. Вот и сд… Хотя нет. Какая может быть дружба между благородным шляхтичем и бывшим посполитым (лично свободный крестьянин), перебравшимся на Сечь? Правильно, не может. Просто привык он к старому запорожцу. Сумел Януш стать для него незаменимым, взвалив на свои плечи большую часть бытовых проблем.

— Пойду, доложу капитану, — кивнул Станислав своему слуге. — И проследи, чтобы опять лошадей всякой рухлядью не навьючили! Сам знаешь, как он этого не любит. Только припасы на день и то, что в заплечные сумки уместиться сможет.

Януш тяжело вздохнул. Не любит — это слишком слабо сказано! Двум литвинам в самом начале похода это жизни стоило. И шляхетский гонор не помог! Пан Александр, после отказа выбросить награбленный скарб, просто разрядил в смутьянов свои пистоли, а за спиной сотня головорезов, что с ним который год в Литве разбойничала, плотоядно ухмыляется. Остальные сразу всё лишнее на землю побросали.

Так и скачут с тех пор налегке, словно волки по лесам петляя. Прирежут очередного проводника, переночуют в глухой деревеньке и на рассвете вновь на коня садись.

Януш, невольно поморщившись, (опять кости ломить по утрам ломит. Стар он уже для этаких походов стал), подошёл к одному из костров, попутно перешагнув через труп женщины в разорванной в клочья одежде.

— К капитану пошёл? — кивнул на спину уходящего в сумерки Чаплинского Щербина. — На, выпей перед дорогой, — протянул бывший запорожец баклажку с местной медовухой. — Немного можно.

Вот именно, что немного! Пан Александр само употребление хмельного в походе не запрещал, но исправно сажал на кол каждого, кто в злоупотреблении этими напитками был замечен. Глоток вина перед предстоящим походом, кружка медовухи после остановки на постой (Если ты не в дозоре. Тем и в такой малости было отказано) и всё. Выпьешь больше; сиди себе с отрезанным языком на колу да летним солнышком над головой любуйся. Впрочем, этакие непонятливые быстро вывелись, оставшись где-то там, позади.

— Всё петляем по этому лесу и петляем, — продолжил между тем Шербина, всматриваясь в алые лепестки огня. — И конца этому походу не видно. Знать бы хоть куда путь держим.

— А ты у капитана спроси, — с усмешкой предложил один из казаков.

— Куда бы мы не шли, добыча впереди богатая ждёт, — веско заметил Януш. — Иначе зачем бы пану Александру всё бросать и изо дня в день по этим лесам мотаться?

— Это всё тот монах, что пришёл в лагерь, — зло буркнул Шербина. — После их беседы мы в поход сорвались.