Троецарствие

— Пусть так, — немного помолчав, согласился Василий. — Пошлю гонца к польскому королю. А ты, Дмитрий к вылазке готовься. Как уйдёт Годунов из-под Москвы, сразу и ударим.

Глава 18

30 сентября 1608 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Государь. Может ещё повременим?

Я нервно передёрнул плечами, оглянулся на ровные выстроившейся перед городом ряды кирасиров и рейтаров. Последний резерв, оставленный на случай, если бы что-то пошло не так. Если не считать, конечно, тысячу Тараски, что сторожевыми отрядами по окрестностям рассыпалась.

Застоялись люди. Наверное, уже часа три так стоим. Вон, даже кони раздражённо пофыркивать начали.

— Да куда уж дольше ждать? Вон уже и Солнце взошло!

— В городе ещё бой идёт, государь, — поддержал Никифора Порохня. — Выстрелит кто невзначай, а мы в этих сумерках и не разглядим.

Я лишь головой покачал. Вот же, перестраховщики! Настоящего боя, можно сказать, и не было. Разве что, всадники Подопригоры с приданными им двумя тысячами стрелков Кривоноса, беря под контроль все ворота внешнего Деревянного города, немного саблями позвенели. Да и вообще, захват Москвы прошёл на удивление удачно, без обычных в таких случаях накладок. Не готовы оказались москвичи, свои головы за Василия Шуйского класть, на сторону победителя предпочли перейти. И теперь разве что Замоскворечье под контроль мои воеводы ещё не взяли. Там сейчас в стрелецких слободах брожение идёт. Ничего; погорланят немного и поклонятся. Им просто деваться некуда.

Так что сработала всё же та мина замедленного действия, что я Шуйскому два года назад подложил.

Василий Грязной со своей задачей справился на отлично. Действовал старик очень осторожно, сделав акцент в вербовке моих сторонников на служилое дворянство и стрельцов. И где-то около пятой части тех же стрельцов на мою сторону перетянул. И, с появлением моего войска под стенами Москвы, боярин, как было заранее условленно, подгадывал момент, когда одновременно на страже одних из ворот в Скородом (внешний Деревянный город), Белый город и Кремль, переметнувшиеся на мою сторону стрельцы стоять будут. В этом случае, если не зевать, можно было сразу весь город почти без боя захватить, а не биться лбом в каменные стены Белого города, Китай-города или Кремля. Именно потому я, не предпринимая активных действий, две недели под Москвой и проторчал; гонца от Грязного с известием, что всё готово, ждал.

И вот послевчера Грязной мне с Тимофеем такую весточку прислал. Сретенские ворота в Скородом открыл моему войску стрелецкий десятник Юрий Левшин, что их охрану сегодня ночью возглавлял. Одноимённые Сретенские ворота в Белый город, к тому времени, сам Грязной со своими людишками захватил. А затем уже у Боровских ворот Кремля конницу Ивана Годунова стрелецкий сотник Иван Полтев с поклоном встретил. К этим воротам, правда, Годунову со своим отрядом скакать через весь Белый город пришлось. Но перешедшие на мою сторону стрельцы, как только он в Белый город ворвался, сторожей на улицах повязали и рогатки с дороги убрали, расчистив путь к Кремлю.

— Выстрелить и днём могут, — грустно усмехнулся я, вспомнив покушение в Ярославле. Никифор побледнел, неосознанно чуть сдав назад. А вот нечего, было, царю, что делать, указывать! — Поеду в середине строя кирасиров, кто меня разглядит? А в Кремле Жеребцов всех моих недругов, что в его списке были, под стражу взял. Даже в храмы божьи заглянул, — усмехнулся я одобрительно. — Вот, наверное, Гермоген лютует! Ефим, — оглянулся я на тысячника рейтаров. — Пошли кого-нибудь на подворье к крутицкому митрополиту Пафнутию. Скажи, государь Фёдор Борисович повелевает ему немедля в Кремль прибыть.

— А зачем тебе, царь-батюшка, митрополит понадобился? — удивился Подопригора.

— А к присяге москвичей кто приводить будет? Не Гермоген же! А отец Иаков из Костромы когда ещё приедет! Тронулись. Больше мы тут ничего не выждем.

Москва затаилась, настороженно наблюдая за сменой власти. Обычно оживлённые в это время улицы опустели, разогнав людей по домам и на пути встречались лишь небольшие отряды воинских людишек, взявших под охрану ворота и рогатки в конце улиц. Над забором одного из подворий показалась голова какого-то мальчишки, с любопытством уставившегося на движущуюся по дороге колонну, но тут же скрылась, под встревоженную брань рассерженной матери. И вновь никого не видно; только псы яростным лаем по пути встречают.

— Ишь, попрятались. Не знают, что от смены власти в городе ждать, — закрутил я головой по сторонам. — Ефим! Выдели людей; пусть проедут по всем улицам и кричат, что царь Фёдор Борисович Годунов на отчий трон вернулся, опалы на жителей города не держит и их крамолу и воровство прощает.

— Как прикажешь, государь.

К Боровским воротам не поехали. Зачем, если Жеребцов с Годуновым весь Кремль под свой контроль взяли? Я теперь и через более близкие Фроловские ворота въехать могу.

— Да, почти три с половиной года прошло, как мы с Ксенией отсюда без оглядки бежали, — остановил я коня перед аркой. — Тогда особо и не верилось, что вернуться смогу.

— Добрая крепость, — одобрительно прогудел Порохня. — Так просто такую не возьмёшь.

— Так может, перейдёшь ко мне на службу, Данила? — оглянулся я на запорожца. — В боярство тебя как Якима возведу, вотчиной пожалую. Доведётся, сам будешь эту крепость оборонять.

— Нет, Фёдор Борисович, — упрямо склонил голову Порохня. — Я казак. И наш уговор помню. Вот помогу тебе ещё самозванца от Москвы отогнать и обратно на Сечь вернусь. Тоскую.

— Ну, как знаешь.

Значит, для начала, попробую Бородавке помочь в кошевые атаманы выйти, а Порохне в старшины при нём пробиться. А в дальнейшем и о булаве для Данилы можно подумать. Так, глядишь, Запорожскую Сечь на полвека раньше против Речи Посполитой развернуть получится.

В Кремле, в отличие от города, было многолюдно. Соборная площадь была забита стрелками с копейщиками, то и дело появлялись конные разъезды, барражирующие во все стороны, у входа во дворец выстроилось с десяток священников во главе с Гермогеном.

— Государь, — подъехал ко мне Тимофей Кердыба, назначенный мной вместо Севастьяна воеводой. — Большой воевода тебя вместе с Годуновым и Колтовским в Грановитой палате ожидают.

— А Васька Шуйский где?

— Его в Благовещенской башне вместе с братом Ивашкой в темницу посадили.

— А Митька?

— Пропал, Фёдор Борисович. Не было его в Кремле. Ищем. Покуда не нашли.

— И не найдёте! — неожиданно развеселился я. — Умеет Митька убегать. Этого у него не отнять. Ладно. Сначала с Гермогеном потолкую. А то неудобно; стоит, ждёт, взглядом прожигает.

Патриарх, и вправду, стоял с высоко поднятой головой, с силой вдавив жезл в белокаменную мостовую. Смотрит грозно, непримиримо. И намёка на то, что благословить собирается, нет. Только я даже с коня не стал слезать, не то что благословения просить. Не та фигура, опальный монах, чтобы царя благословлять.

— Что ты здесь делаешь, монах? Разве тебе не сообщили о решении святого Собора? Не место тебе на патриаршем дворе!

— То схизматики по твоему наущению в Костроме собрались! Их решение незаконно!

— Ловок ты, старик, всех без разбору клеймить. То меня пособником римского папы называешь, то православных иерархов в ереси обвиняешь. Мне бы тебя за поругание царской чести и клевету на своего государя смертной казни придать. И старца Иова, опять же, по твоему повелению в монастырской темнице сгноили. Эх, — с непритворным сожалением покачал я головой. — Если бы не отец Исидор, что за тебя, монах, заступился и послабление вымолил, — я сделал внушительную паузу, давая понять, что ожидало бы в этом случае бывшего владыку. — Ступай в Чудов монастырь. Там отец Игнатий (патриарх, предшественник Гермогена) уже третий год как Богу молится. Будете теперь вдвоём свои грехи замаливать. Иван Иванович, — увидел я вышедшего из дворца Годунова. — Пусть твои людишки старца проводят. Оно, вроде и недалеко, но вдруг заблудится?