Тройная cпираль

На этой почве у него завязался конфликт с заместителем кафедры молекулярной генетики, профессором Маркусом Дорнсайфером, который очень внимательно и ответственно подошел к научным докладам Шиллинга и не побоялся обнародовать факт неаккуратности подачи некоторых результатов последним. Дорнсайфер начал с легких замечаний о принадлежности анализов, которые Шиллинг представил своими, но по верному мнению Маркуса, те являлись собственностью иных исследовательских групп. В научных кругах сотрудники часто делятся промежуточными результатами, чтобы ускорить достижение конечной цели, и не предъявляют на такие статистические данные свои права. И на самом деле проблем с цитированием имен научных деятелей под графиками обычно не возникает. На такие незначительные и несущественные моменты редко кто обращает внимание, если именитый профессор публично представляет многообещающее исследование одного из самых известных университетов мира. Однако Шиллинг не спешил под каждым статистическим графиком подписывать имя его создателя.

Казалось бы, мелочь, но Маркус Дорнсайфер таковую неточность заметил в работах известного профессора Адама Шиллинга и не замедлил высказать свои замечания. Самолюбие Шиллинга было бесповоротно задето, а Маркус раз и навсегда стал его злейшим врагом. Дорнсайфер в свою очередь не мог смириться с обнаруженной ложью и, как он любил выражаться, обезьяньим поведением Шиллинга, которое могло запятнать имя клиники Шарите. Впрочем, существенных доказательств плагиата в работах Адама не обнаружилось, точнее сказать, истинные обладатели присвоенных профессором данных полюбовно подписались под якобы имевшем месте совместным сотрудничеством. В конечном итоге малоизвестные деятели извлекли больше пользы от славы и расположения Шиллинга, чем если бы они могли получить от нанесения тому вреда.

Маркус навеки остался озлобленным таким подхалимским поведением коллег и всецело отдался стремлению вывести на чистую воду лгуна и вора чужих исследований. Вражда между Адамом и Маркусом нарастала быстрее песчаной бури, но, увы, не предвещала мгновенного завершения, как это обычно происходит в пустыне. Шиллинг все больше ненавидел Дорнсайфера и задумал тайно уничтожить карьеру младшего по возрасту научного сотрудника.

«Да как только этот узколобый мерзавец решился поднять вопрос авторских прав столь малозначимых графиков? Да он совсем выжил из ума, если наивно полагает, что эта глупая статистика вообще была бы замечена в их кругах без моего личного участия. Напротив, эти малолетние лаборанты должны отдельно мне поклониться, что я решил воспользоваться их данными. Абсолютно нет никакого уважения к старшим по рангу, – озлобленно содрогаясь, вспоминал Адам Маркуса. – Убрать его с кафедры при первой же возможности, раздушить как червяка, не боясь испачкаться».

Повестка дня подходила к концу. Аплодисменты публики прервали размышления Шиллинга, и он вернулся к происходящему. Проведя последние пару часов в воспоминаниях и личных переживаниях, он только сейчас смог уловить восторг на лицах окружающих, которые громко и воодушевленно обсуждали последние известия из области технологий генной терапии. Шиллинг же чувствовал себя возбужденным и нервным, отчего волна озлобленности пробежала по телу, и его бросило в жар. Адам решил подышать свежим воздухом, тем более что смысла в дискуссии с обычными и малоизвестными коллегами он точно не находил. Вообще говоря, время было потрачено впустую, поскольку эти мелкие сошки даже не соизволили поинтересоваться его мнением, которое, по его твердым убеждениям, было мнением эксперта в области генной медицины с мировым именем. Он был не только признан научным сообществом, но также некоторые из его работ удостоились международных наград.

Глава вторая. Под стук сердца

Кабинет профессора Шиллинга был совсем не похож на остальные кабинеты докторов, которые довелось увидеть Еве в Германии. В помещении с высокими потолками стоял тяжелый дубовый письменный стол с массивным темно-бордовым креслом. Занавески подобраны в тон дерева и кресла, мягкий барханный диванчик, на котором сидела Ева, располагался напротив рабочего стола посредине комнаты. Даже через грубую подошву весенних ботинок она чувствовала пушистый ковер под ногами, который безупречно подчеркивал роскошь интерьера. Девушка неподвижно смотрела на сидевшего напротив профессора Адама Шиллинга, в данный момент рассматривающего изображение на дисплее большого современного компьютера. Все вокруг ей казалось идеальным, неимоверно дорогим, внушающим силу и власть.

Образ профессора с безупречной укладкой темных, кое-где подернутых сединой волос, слегка грубоватый нос, пухлые губы, широкий лоб и длинная маскулинная шея, погруженная в белоснежный накрахмаленный воротник рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами и с золотыми запонками на рукавах, идеально передавал стиль барокко. Крепкий аромат французских мужских духов воспринимался Евой как некая нота декадентства императорской эпохи. На мгновение девушка даже окунулась во времена Бонапарта, чему кроме соответствующего интерьера кабинета способствовало и изображение Наполеона, висевшее на стене за спиной профессора. Наверное, Ева чересчур изучающе уставилась на эту картину, и это не осталось незамеченным Шиллингом, что он решился оторваться от монитора и приступить к диалогу.

– Это мой любимый портрет императора Франции. Художнику удалось передать его истинные черты характера: решительность, властность, твердость в необходимости перемен и настрой победителя, – обратился на безукоризненном английском Адам Шиллинг к пациентке, сидящей напротив.

– О, скорее всего так и есть, – застигнутая врасплох, Ева пыталась собрать разгулявшиеся мысли.

– Вы не уверены, потому что знакомы с лучшими изображениями Наполеона Бонапарта? – прозвучала легкая насмешка в адрес неуверенного в себе молодого и хрупкого создания.

– Вовсе нет. Наоборот, я совсем не знаю таких картин, – искренне призналась Ева.

Именно в этот момент Адам посмотрел на юную девушку по-другому. Бледное лицо, огромные карие глаза, копна блестящих темно-русых волос, заплетенных в высокий хвост, старомодный сарафан, надетый на слегка помятую блузку, заставили именитого профессора впервые заметить в своей ценной пациентке привлекательную и весьма интересную юную леди. Он был ошарашен той женственной привлекательностью, которая по неизвестным причинам осталась им до сих пор незамеченной. Красота Евы окончательно отвлекла Адама от экрана компьютера и, скорее всего, от ближайших планов тоже. Он невольно откинулся на спинку массивного кожаного кресла и, прищурив глаза, стал с удовольствием рассматривать Еву.

Хоть девушке и нечасто приходилось ловить на себе оценивающий и уверенный взгляд мужчины, изменения в поведении профессора она почувствовала сразу. Что именно испытывала она в тот момент, сложно сказать. Испуг перед неизвестностью, панику, тревогу, растерянность и трепет перед мужчиной, возведенным ее стараниями в ранг идеала. Мурашки пробежались по телу, ей казалось, она сгорает в жарком огненном пламени. Ей так хотелось сбежать на свежий воздух, чтобы перестать ощущать его здесь и сейчас. Она чувствовала, что совсем не готова к откровению. Пусть все мечты и грезы о нем останутся ее великой тайной. Она никогда не сможет стать достойной парой этому умному и сильному мужчине, единственному во всей вселенной. Русская сирота с несостоявшейся карьерой, со слишком большим носом, искажающим ее внешность, никогда не будет достойна внимания самого великого мужчины ее времени.

Увидев внезапно появившуюся неестественную бледность на лице Евы, судорожное сжатие пальцев в кулак и взгляд, уставленный в пол, доктор медицинских наук без труда разгадал физические изменения в теле своей пациентки. Она пребывала в чрезмерно взволнованном состоянии, что привело к учащению пульса, прерывистому дыханию и повышенному сердцебиению. Определенно, у Евы Валтасаровой были чувства к нему. Такого рода проявления эмоций со стороны противоположного пола для Адама были не впервые, так как он пользовался большим успехом у дам. Тщательный уход за внешностью, умение красиво говорить и поведение настоящего джентльмена неизменно прельщали сердца женщин. Да, время от времени он проявлял симпатию некоторым дамам, но обычно эти мимолетные увлечения оставались на уровне коротких интрижек, о которых впоследствии Шиллинг даже не вспоминал.

С женой он расстался давно, еще в начале своей карьеры. В браке родились две ангельских доченьки, которым Адам регулярно посвящал свободные от работы выходные. Хоть он и имел свойство забывать об их существовании в связи с чрезмерно большой занятостью, но как только оказывался рядом с ними, он не чаял в них души и с неизменной готовностью и большим размахом исполнял все желания маленьких принцесс. Отношения с бывшей женой были спокойными, неконфликтными и доверительными, можно сказать, даже дружескими, хотя общались они только на выходных и исключительно о детях.