Тройной полярный сюжет

– Не кричите, – простонал из глубины Шаваносов. – Вы их вспугнете. Это редчайшая, редчайшая…

Незнакомец вскинул винчестер. Выстрелы загремели один за другим.

– Редчайшая…, всех перебью… Буду торговать перышками… сволочи… сволочи в перышках… и еще раз…

Патроны кончились. Сухо щелкнул боек. Незнакомец с налитым кровью лицом стоял и смотрел, как птицы, привыкшие к грохоту арктических льдов, невозмутимо кружатся над озером. Он отложил ружье. И вдруг с бешеной энергией начал вырывать кустики полярной березки, сшибать каблуком кочки и швырять все это в яму, откуда доносился стон Шаваносова.

– Что ты делаешь? – донеслось оттуда.

Но незнакомец все кидал ветки, покуда не затих последний стон Шаваносова.

Он остановился. Чаек не было. Была тундра и тишина.

– Я не сторож брату моему, – вслух сказал он. Поднял винчестер, рюкзак и зашагал к полоске леса на горизонте.

Из-за ветхой искривленной лиственницы, сросшись с ней цветом одежды, с расширенными от ужаса глазами наблюдал за происходящим мальчишка-эвенк. (Он быстро сполз в русло высохшей речки. И здесь, скрытый от глаз незнакомца, бросился бежать прочь. Бежал и плакал мальчишка-эвенк в неловкой, с отцовского плеча, меховой одежде.

Незнакомец остановился у небольшой кустарниковой гряды. Вынул из рюкзака палатку и расстелил ее. Взял котомку Шаваносова и вытряхнул содержимое на палату. Выпали носки, дневник и чистая тетрадь. Несколько карандашей. Карманная Библия.

– Не густо жил правдолюбец! – усмехнулся он и поднял дневник Шаваносова. – Какой дурак пишет настолько подробно, – бормотал он, листая дневник. – Но чистая тетрадь у нас есть. Купец Шалимов получит отчет. Купцы второй гильдии обожают судейские дрязги. Особенно когда пропали полторы тысячи рублей. Наши интересы расходятся, господин Шалимов…

Незнакомец вынул коробку с чернилами, ручкой. Пристроил чистую тетрадь на коленях. Руки дрожали.

– О, черт! – Он притянул к себе винчестер, вынул из рюкзака коробку патронов и торопливо набил магазин.

– Спокойно! Спокойно, Сережа! – сказал он сам себе.

Была комариная тихая ночь. Люди стойбища спали, кто забравшись в спальный мешок – кукуль, кто прикрывшись дошкой. В стороне от яранги старик Сапсегай курил в одиночестве трубку у крохотного костра.

Ночь была полна звуками: хорканьем оленьего стада, криками птиц, всплесками воды.

Старик поднял голову. В свет костерка вошел Помьяе. Кухлянка на коричневой груди была распущена, жесткие черные волосы мокры от ночной росы. Пастух тяжело дышал. Налил в кружку чаю, жадно выпил. Потом так же молча исчез в темноте.

Старик поднялся и пошел к яранге.

Сашка спал, наполовину высунувшись из жаркого мешка. Старик потряс его за плечо. Сашка открыл глаза, несколько мгновений ошалело смотрел на старика, вытащил из мешка очки, нацепил.

– Поговорить надо, – тихо сказал старик.

Сашка поднялся, натянул до подбородка мешок и прямо в нем попрыгал к костру.

Сапсегай налил чай в кружку, протянул ему.

– Как называется, когда в магазине товар проверяют? – спросил Сапсегай.

– Инвентаризация. Переучет, – обалдело пробормотал Сашка.

– Вот! Переучет. Переучет жизни. Прежде чем помереть, надо… сдать дела. Так говорю? Я хочу сдать. Я должен отвести тебя на место, где погиб первый, где розовая птица и где я убил второго. Я их не трогал. Они там, где есть. Пойдешь?

– Конечно! – сразу ответил Сашка.

– Идти долго. Стадо бросать нельзя. Оленей просто так гнать тоже нельзя. Будем кочевать как обычно, когда думают об оленях. Ягель растет точно дерево. Десять лет – это ягель-ребенок. По этому маршруту лет тридцать стадо никто не водил. Так сообщу в колхоз. Ягель богатый. Будем идти на север. К весне будем на месте.

– Хорошо, – сказал Сашка. – Я остаюсь до весны.

– Тебе надо остаться. У тебя поспешность и страх. Я тебя вылечу.

– Я остаюсь. Но я должен что-нибудь делать.

– Помощником пастуха. Для пастуха у тебя нет глаз.

Сашка внимательно глянул на старика.

– Хорошо, Сапсегай.

ИДИЛЛИЯ

Синий снег падал на тундру. Он смешивался с пожухлой травой, скапливался у подножия кустов, в ложбинах. Снег был сухим, и ветер переметал его, собирал маленькие костры, оголял плоские участки земли. От этого ветра и снега казалось, что над тундрой, над плоским пейзажем высоких широт, висит пелена тумана.

По тундре бежал пастух Помьяе, единственный чукча в интернациональной бригаде Сапсегая, бежал по обычаю чукотских оленеводов с палкой на плечах, кисти рук заброшены за палку. Он бежал легко, как олень, и казалось, что бег для него естественное состояние, как дышать или спать.

Неожиданно Помьяе замедлил бег и свернул в сторону. Шаг его стал бесшумным. Он подошел к узкому сухому оврагу, заросшему зарослями низкого полярного ивняка.

Сашка Ивакин с ножом в руках срезал ивовые ветки, складывал их в кучу. Рядом валялась двустволка.

Помьяе, улыбаясь, лег на кочку и поскреб ногтем пальца о палку. Сашка выпрямился. Помьяе за его спиной ткнул палку в кустарник. Сашка наклонился, взял ружье, стал вглядываться в мутную пелену кустарника впереди.

– Опять проиграл, – сказал за спиной Помьяе. – Не умеешь угадывать звук.

Сашка бросил ружье. Из-за ворота кухлянки вынул пачку папирос.

Они сидел и курили.

– Захвати. – Сашка кивнул на кучу веток. – Ольга просила.

– О-о-ль-га просила, – бездумно пропел Помьяе.

– Чему радуешься?

– Зима скоро. Придем на Гусиное озеро, возьмем нарты. Ух! Сто километров сюда, сто туда. Олени бегут… Зимой хорошо.

Тяжелый небосвод окутан ранней мглою,

Укутана река под снеговой покров,

И гонит буйный вихрь, не знающий покоя,

Пыль снежную вдоль смутных берегов…

– А кто написал, не знаю, – тихо сказал Сашка. – Зимой хорошо, – утвердил Помьяе.

– Иди в ярангу. Я подежурю.

– Ага, – согласился Помьяе. – Стадо там… Я бегал, кругом след смотрел. Волка не видно. Двух зайцев спугнул.

– Иди!

– Беги! – поправил Помьяе. – Пастух не ходит. Он бегает. Сапсегай где?

– В тундру ушел. Травки какие-то собирает.

– Со-бирает тра-ав-ку, – пропел Помьяе. – Стадо там.

Он легко поднялся, взял палку и снова в бездумном беге поплыл над тундрой. Сашка вылез наверх.