Трубка снайпера
Шрифт:
— Эге, — вытянул шею Номоконов. — Так-так…
Живо вспомнились солдату Даурские степи. Не раз бывал он там с колхозной охотничьей бригадой, жирных тарбаганов бил. Запросто не подберёшься: за версту вокруг все видит и слышит хитрый степной зверёк. А только чудной он, любопытный. Вот так, как этот немец, обманывал Номоконов тарбаганов. Маши руками, платком, выставляй из-за бугра шапку, бросай в сторону комки земли и ползи потихоньку. Крутится на бутане жирный зверёк, тявкает, свистит, а не прячется. Тут и попадает на пулю.
— Тарбагана манишь? — насупился Номоконов.
Немец полз по выемке и временами поднимал каску. Он ждал выстрела, удара пули, и Номоконов шевельнул винтовкой: не раз мушка застывала на высовывающейся спине врага. Гитлеровец
Но вот опять привстал фашист, махнул рукой.
Поодаль вышел из кустов другой немецкий солдат. Высокий, с непокрытой головой, с автоматом наготове, он быстро подошёл к оврагу, спрыгнул вниз и, направляя оружие по сторонам, осмотрелся. Успокоившись, он быстро зашагал по тропинке, проторённой по дну оврага. Номоконов услышал шаги и, глянув вниз, опешил. К роднику направлялся ещё один немец — этот зашёл откуда-то сзади.
Куда тронулся высокий фашист с автоматом в руках? Искать сидку русского снайпера или отвязывать «кукушку»? Открыть огонь, когда он положит оружие и полезет на дерево? Выстрелить в немца, затаившегося на обрыве? Этот все вынюхивает, командует… Турнуть фашиста, который ползает теперь возле родника и щупает камни? Вот он склонился над убитым, огляделся по сторонам, боязливо потрогал винтовкой пучок волос, свисающих со склонённой берёзки.
«Сапёра послали, — озирался Номоконов. — Начинать али ещё подождать? Может, много фашистов за кустами? Притаились, охраняют».
Немец, уходивший по ложбине, поравнялся с большой сосной и, круто свернув влево, стал карабкаться по склону. Легонько свистнуло над оврагом. Немец взмахнул руками и, рухнув на спину, покатился вниз.
— Как?
Снова свистнула пуля. В грохочущих звуках войны Номоконов уловил далёкий винтовочный выстрел и увидел, что из рук немца, лежавшего на обрыве, выпало оружие. И этот был сражён чьим-то далёким молниеносным ударом. Солдат перевёл винтовку к роднику, но было поздно. Взвизгнула пуля, отскочившая от валуна, со звоном унеслась в вышину. Немец, уползавший за камни, остановился, задёргался, выкатился на открытое место и затих.
Все произошло в считанные секунды. «Кто-то позади наладился, — догадался Номоконов. — Ловко ударил, быстро. Кто? Тагон Санжиев свил гнездо али Дубровин явился? Чего сам оплошал, скажут, струхнул? Так-то так, а однако, моих взял!».
Солдат рассердился. Долго приманивал он фашистов, а только проворонил, навёл на пули другому. Чьи-то линзы бинокля обшаривают сейчас родник, замирают на серых камнях, видят мёртвых фашистов, склонённую берёзку с клоком чёрной шерсти, смеются. Зорко всматривался и Номоконов, переводя бинокль с места на место. Не шевелились ветви кустов, никто не сбегал в овраг, и солдат совсем расстроился. Он поймал себя на мысли, что много говорил в эти дни и плохо слушал других. Лейтенант предупредил на прощанье: нельзя бродить по квадрату, сворачивать. Двести — триста шагов в любую сторону оврага — здесь разрешалось выбрать сидку.
«Однако на чужую делянку вышел, —догадался стрелок. —Али кого на помощь отправил лейтенант? Али для проверки, посмотреть? Так или не так, а боевой явился, грамотный, шибко меткий. Вчерась не было его — ночью сел».
Сложное чувство охватило сердце таёжного человека. Эге-ге… Есть стрелки во взводе! В тайге все больше вплотную подходил к зверю охотник — сутками выслеживал, поближе подкрадывался. А почему? Боялся промахнуться, патрон зря истратить — вечно не хватало припасов. Здесь не повоюешь так — быстро засекут. О разных звуках и шумах толковал лейтенант перед охотой, а он, Номоконов, дремал, на свою старинную сноровку надеялся. Место выбрал неважное, закрытое… А этот— молодцом. Правильно сел, хорошо… Давно увидел фашистов, но подальше их отпустил, издаля, в самый момент ударил! Теперь ищи его — кругом стреляют.
А может, и поторопился человек? Глядишь, к закату солнца большой зверь вышел бы из леса, офицер? Не любит
караулить, молодой… Понял таёжную приманку, догадался? На готовое всякий мастак… Но теперь, если ещё кто придёт на хугур посмотреть, не будет жалеть патронов Номоконов, первым ударит, сразу. Оправдается стрелок, покажет себя. Пусть целая орава фашистов выйдет, пусть хоть один из них серой тенью мелькнёт среди деревьев.Пора обеда миновала, на «немецкую сторону» пошло солнце, а враги не появлялись. Заметил стрелок однажды: вдали, на склоне оврага, ярко блеснуло что-то и исчезло. Стёклышко разбитой бутылки, банка? Разглядеть ничего не удалось, и Номоконов перевёл
бинокль в сторону. Кругом, как обычно, стреляли. Над оврагом, цвикая и посвистывая, изредка проносились пули. Шальные, они осыпали хвою, сбивали ветки, стукались о стволы деревьев. Легонько треснуло над головой. Солдат определил, что прилетевшая откуда-то пуля прошила трухлявый пень, но продолжал наблюдать. Вторая пуля легла точнее. Злая и стремительная, она взбила землю перед маленькой амбразурой, пробила корень, чиркнула по рукаву телогрейки и где-то зарылась. Номоконов вспомнил про осторожного фашиста, поступью рыси уходившего в тумане по направлению к его старой сидке, опустил бинокль, тесно прижался к своему холодному ложу, застыл.
ДЛЯ СНАЙПЕРСКОЙ НАУКИ
Он пришёл в блиндаж с тяжёлой ношей. Три автомата, чёрная винтовка с оптическим прицелом, клок длинных густых волос, свисающих из-под ремня, своя трехлинейка… Номоконов закрыл за собой дверь, выпрямился. Грязный, с ошмётками глины на коленях, насторожённый, он действительно был похож на шамана, увешанного амулетами. Заулыбались солдаты, окружили стрелка, помогли снять оружие. Нерадостно встретил Номоконова лейтенант Репин — руки опустил по швам.
— Докладывайте!
Чего там… Только что опять промашку сделал солдат. Правильно и вовремя вышел он к заграждению, а когда послышался щелчок затвора и строгий возглас, забыл солдат короткое слово, все время вертевшееся в голове, и закричал «длинно», по-своему:
— Свой идёт, советский! Погоди, парень. На охоту я ходил, от лейтенанта! Это, который Репкин…
Солдата взяли под руки, увели в маленькую землянку и там, при свете коптилки, рассмотрели со всех сторон. Заместитель командира взвода старший сержант Тувыров там оказался. Он и звонил из землянки лейтенанту, сказал, что «жив и здоров Номоконов, с большой добычей идёт, верным курсом, а только, как и
предполагалось, пропуск запамятовал». Словом, все известно…
— Хорошо постреляли, — внимательно осматривал лейтенант солдата. — Четверых уничтожили?
— Маленько не так, командир… Там ещё лежит мой, этот ночью без оружия явился. Ну и немецкого коня свалил, имущество…
— Не понимаю, — брезгливо потрогал Репин клок конской гривы. — Волчьи хрящики принесли, вещественные доказательства? Чтобы не сомневались командиры, затылки не чесали?
Погоди, лейтенант, не упрекай солдата. Не только ради святого чувства взаимной веры ползал Номоконов в ночи от одного трупа к другому. Ещё в дни отступления попадало к нему в руки немецкое оружие. В стороне от дороги, в глухом распадке, испытал человек из тайги автомат уничтоженного гитлеровца. Сперва посмотрел, разобрался, что к чему, а потом и пострелял: короткими очередями, длинными. Так понял, что слабоват немецкий автомат против трехлинейки, сильно дёргается в руках, бьёт недалеко. Худо для охотника— много бегать надо с автоматом. Однако молодым, горячим солдатам может пригодиться чужое оружие. А винтовка с оптикой любому нужна: разве не слышит лейтенант, что говорят люди? Понадеялись на мир, прозевали фронтовую грозу, мало снайперских винтовок насверлили? Да и сам лейтенант печалился за это. Патроны не подойдут —стекло можно взять. Ну а грива от немецкого коня особо нужна. Кто из охотников-тунгусов ходит по осеннему лесу в тяжёлых ботинках? Мягкие чулки можно сплести из конского волоса, бродни, олочи. Тогда ни за что не услышать фашистам пробирающегося стрелка.