Туча

– Кто вызывает? – спрашивает Кэтрин. Она оставила Бронсона – его уже не существовало.

– Это мадам Софи, – говорит Сюзи. Она гордится такими хозяевами, которым звонят из Японии, хотя это стоит массу денег.

В доме три аппарата. Один около постели, другой у входа, третий в библиотеке на бюро. Кэтрин выбрала последний. Библиотека Брандта очень внушительна. Полный Шекспир и компания. Если хочешь взять книгу, вытаскиваешь сразу пятнадцать. Фирма из Сан-Франциско обставляла библиотеку не книгами, а метрами заполненных полок. Позади лорда Байрона находился прелестный миниатюрный буфет.

– Алло!

– Алло, мама? – будто сквозь ватные стены доносится голос Софи.

– Да, говорит Кэтрин, что случилось?

Но Софи никогда не забывает, что она благовоспитанная женщина.

– Ты здорова, мама?

Кэтрин почти плачет от раздражения.

– Да! Софи, что случилось?

– А папа и дедушка тоже?

– Да! Софи, если можешь, не будь идиоткой! Что случилось?

Пауза. Софи, наверное, обижена или, скорее, раздосадована.

– Послушай, мама, странная история. Я прошу тебя приехать.

– В Токио?

– Да.

– Зачем?

Как только наступает пауза, где-то слышно какое-то неприятное жужжание. А у Софи бесконечные паузы.

– Зачем? – кричит Кэтрин.

– Послушай, мама, не волнуйся…

– О-ох! – почти застонала Кэтрин.

Это не входило в принятые Софи правила хорошего тона.

– Если ты будешь нервничать… – говорит она тоном, который не смягчался даже расстоянием.

Свободной рукой Кэтрин нажимает на фигурку корсара. В открывшемся шкафчике с напитками Кэтрин хватает бутылку виски. Если бы изысканная миссис Бромфилд была здесь, она с удовольствием разбила бы эту бутылку о ее голову. И когда-нибудь она это обязательно сделает. Или обдаст ее содовой из сифона. Эта заманчивая перспектива приводит ее в равновесие. А пока она отпивает виски.

– Я не нервничаю.

– Прошу тебя, не волнуйся…

– Софи, не выматывай из меня душу. Я очень спокойна. Но я требую, чтобы ты мне сказала сейчас же…

Софи задерживает дыхание. Через тысячи километров Кэтрин слышит легкое щелканье и вздох.

– Послушай, мама… Патриция… Она больна, и я не могу понять, что с ней.

– Как, ты не знаешь, что с ней?

– Нет. Во всяком случае, я не знаю, как тебе это сказать.

Кэтрин замерла. Что подразумевает эта святоша Софи?

– Какая-нибудь история с мальчиком?

– О мама! – Софи возмущена. – Как ты можешь говорить такие вещи!

– Такие вещи случаются.

Между матерью и дочерью воцаряется молчание. Но тревога Софи слишком естественна, чтобы подчиниться наигранному гневу.

– Мама, я боюсь.

– Закончили? – спрашивает телефонистка.

– Нет! – кричит Кэтрин. В ответ она слышит «Нет!» Софи. Но телефонистка не слышит. Щелчок. Разговор между Токио и Ван Ден Брандтами прерван.

II. Солнце встает на востоке

Несчастье пришло неожиданно, будто с неба свалилось. Впрочем, именно так и было.

Порой, узнав о смерти какого-нибудь знакомого, мы говорим: «Быть не может, только вчера я с ним обедал». Но между «вчера» и «сегодня» встает смерть, и, несмотря ни на что, сознание протестует против необходимости принять это как нечто вполне естественное.

Патриция не умерла; ее поразила болезнь. Выживет ли она? С нею происходило что-то совершенно неправдоподобное.

В то утро, когда разразилась катастрофа, жизнь текла, как всегда. «Мэри-Анна» тихо плыла в океане без всяких приключений. Казалось, Тихий океан укротил свои тайфуны и смерчи, штормы и циклоны. Величаво, спокойно простирался он под облачным небом. За серой ватой облаков угадывалось солнце. Может быть, где-то далеко-далеко еще ревела буря, бушевали мутно-желтые волны, покрытые белыми жесткими гребнями, обдавая брызгами фантастически освещенное черное и в то же время мерцающее небо; мало кто возвращается из штормового ада, чтобы рассказать об этом зрелище.

Но это – далеко. Здесь же ничто, кроме равнодушного форштевня «Мэри-Анны», не нарушает покоя тихих вод. Спокойная морская прогулка. На яхте – старые друзья. И, конечно, экипаж – люди, о существовании которых хорошо известно и которые совсем не стесняют. Можно даже улыбнуться им при встрече. Спокойная морская прогулка.

На таком небольшом пространстве, как палуба судна, естественно, нельзя игнорировать присутствие экипажа. И все же здесь ощущалась какая-то «ничейная земля», где не стреляют пушки, не взрываются мины. Люди четко разделены непреодолимой стеной. Как в геометрии никогда не сходятся две параллельные плоскости, так и люди эти никогда, никогда не сойдутся. Можно разговаривать, можно улыбаться, можно коснуться друг друга, но даже измеряемое световыми годами расстояние, разделяющее звезды, ничто по сравнению с невидимой стеной, отделяющей Патрицию Ван Ден Брандт – принцессу нефти – от человека, стоящего у штурвала. Не то, чтобы Патриция была гордячкой: она очаровательна, но при этом она – Патриция Ван Ден Брандт!

– Нефть!

Было бы слишком просто, если бы одной улыбки было достаточно, чтобы превратить «ничейную землю» в равнину, усеянную маргаритками.

Джек Финлей, капитан, воспринимался, конечно, как член экипажа. Он был похож на мастодонта – с редкими волосами и длинными усами, с меняющимся от двух до пяти числом подбородков, – он обладал слоновьей способностью молчать и до тонкости знал Тихий океан, на волнах которого качался уже тридцать лет. Джек Финлей водил самые разнообразные торговые суда, занимался всеми видами контрабанды и ходил под флагами почти всех государств мира. Сегодня же все было законно, его охранял флаг Соединенных Штатов, и он вез миллиардеров. Однако факт этот на него никак не влиял. Никакое опьянение, кроме алкогольного, на Джека Финлея не действовало. Он никогда не пил на судне, но в первом же порту напивался до бесчувствия. Было что-то скорбное в этом большом теле, осевшем в глубине какого-нибудь бара; официантки и боялись, и жалели его.

В пределах «ничейной земли» держался лишь один из путешествующих на «Мэри-Анне». И, несомненно, чтобы не страдать от этого, он раз навсегда решил сохранить позицию саркастического созерцания.

То был врач Венсан Мальверн, тридцати двух лет, шатен, с выгоревшими на солнце волосами; светлые глаза его удивительно контрастировали с горькой складкой вокруг рта.

Однажды утром, в Европе, посмотрев в зеркало впервые за много-много дней, он обнаружил у себя эту складку. Сначала он неподвижно смотрел на свое отражение, а затем улыбнулся. Улыбка Венсана в то время была не очень веселой. И за прошедшие с тех пор годы она не стала веселее.

В это утро Европа была далеко. Лондон, где маленькие флажки на кучах строительного мусора указывали разрушенные бомбами дома… Франция… Нормандия, чьи заминированные луга взлетали в воздух, засыпая землей церкви… Прогнавший оккупантов Париж, потоком разлившийся по улицам, расцвеченным национальными флагами… Германия, проклятая земля, искалеченные дети, опустошенные города, продающие себя девушки, беженцы… И потом – столько взглядов… Надежда. Ненависть. Страх. Злоба. Сговор… Германия – главное действующее лицо в этой войне, в которой Венсан узнал, что жизнь не так проста. Этот лагерь, куда они ворвались на танках, искаженные ужасом лица санитаров, живые скелеты, лишь смутно вспоминавшие о том, что когда-то, в прошлой жизни, они умели улыбаться, и эта девочка пятнадцати лет, которая предлагала себя в Берлине: отец умер, мать умерла, братья умерли, жизнь умерла, счастье тоже… Ей не оставалось ничего, как только продаваться за сигареты, стараясь позабыть об этой непрерывной смерти.