Туман

Маргарита Николаевна зажгла на плите конфорку, поставила чайник и, как это часто с ней бывает: она задумалась о себе, как бы немного со стороны. Она уже редко вспоминала свою работу в школе, считая ту деятельность пусть и полезной для какой-то части учеников, но однообразной и губительной для себя. Дети и подростки напоминали ей глупых птах и о расставании с ними она не жалела. Куда интереснее для неё казалась сейчас работа библиотекаря, где Маргарита Потёмкина, превозмогая своё нетерпимое раздражение к взрослым людям, научилась всё же по-своему с ними общаться. Пускай сухо, в строгих консервативных рамках и, естественно, без всяких эмоций. Сидя за столом и вступая в разговор с посетителями, она старалась придерживаться некоего придуманного ей же самой имиджа: такой равнодушной и безучастной ко всему (даже в выборе книг) женщины почти преклонного возраста (а ведь Маргарите не исполнилось ещё и сорока лет). Она подчёркнуто подкашливала (особенно перед мужчинами), намекая на своё слабое здоровье, никогда не смотрела в глаза, отвечала коротко и ни в коем случае не растягивала гласные. В общем, делала всё, чтобы казаться неинтересной и не давать повода для пошлых заигрываний. И она умудрилась сделать так, что даже пылкие поначалу пенсионеры-читатели постепенно к ней охладели. Потёмкина настолько вошла в эту роль прокажённой старушки, что даже дома, приводя в порядок комнату и кухню (а помещения, в принципе не нуждались в такой частой уборке), забывала снять с себя этот панцирь возрастной дамы и все действия выполняла с кряхтением, с паузами на тяжёлые вздохи. Но когда она просто лежала на кровати, после прочтения нескольких страниц книги или уставшая смотреть очередную пустую мелодраму, в ней просыпалась та пугливая студентка, когда к миру ещё проявлялся боле-мене повышенный интерес. Маргарита Николаевна понимала, что в её случае не плохо бы обратиться к психологу, но какой толк в одном только понимании; у неё были причины не доходить до этого унизительного для неё поступка. Во-первых: психолог ни в коем случае не должен быть мужчиной, а женщине – специалисту в этой области Потёмкина не доверилась бы. Если уж она сама не может в себе разобраться, то успешная, довольная жизнью дамочка ей точно не поможет. Получался замкнутый круг. А во-вторых: Маргарита Николаевна на уровне подсознания не верила и в психологию, как в спасительную для себя науку. Она придерживалась общего мнения, что всё это шарлатанство и выкачивание денег. Так что, случающиеся иногда слабые позывы обратиться к психологу, она гасила в себе именно этим.

А вспомнила Маргарита мимолётно про психологов, опять же таки, в связи с невероятным инеем на стекле. Как мы уже знаем, ей показалось, что кто-то, таким образом, подшучивает над ней, и это напомнило Маргарите институтские насмешки, к которым она сейчас относилась не с такой обидой, как раньше; теперь они виделись ей глуповатыми и даже немного забавными. В данный момент её, наверное, можно было уговорить на сеанс с психологом-мужчиной, если бы он дал хоть маленькую гарантию, что вернёт её в то время, где она могла бы попытаться изменить свою судьбу.

В чайнике было мало воды, и он закипел быстро. Маргарита опустила заварочный пакетик в чашку и наполнила её кипятком. У неё уже закончилось терпение смотреть на зашторенное окно, и она осторожно отклонила в сторону ткань. Следы от стёкших капель на стекле остались, и на нижней раме снаружи присутствовало уже высохшее пятно, но странным было то, что оно, как и подтёки, имело какой-то бледно-розовый цвет, словно растаял не хрустальный лёд, а слабый раствор марганцовки.

Слегка удивлённая, но, проявляя любопытство, она осторожно положила ладони на подоконник и наклонилась к стеклу, чтобы получше разглядеть следы. И вдруг ей захотелось повторить фокус со льдом. Бедная Маргарита набрала в грудь воздух, и уже была готова сделать продолжительный выдох на гладь стекла, как в голове её раздался трескучий противный шёпот: – «Я знал, что ты опять захочешь поиграть».

Маргарита в ужасе отпрянула от окна, закашлялась, схватилась рукой за горло, но продолжала выпученными глазами смотреть на белую дрянь в окне. Вдруг, как и в прошлый раз густая пелена качнулась, и Маргарита бросилась в комнату, где было занавешено окно. С закрытыми глазами она стояла в центре комнаты под включённым абажуром и пыталась прогнать белые пятна, которые плясали перед ней. Потом она услышала слабое шипение и открыла глаза. Шум издавал работающий, но ничего не показывающий телевизор; на экране была чёрно-серая рябь с каким-то неуловимым розовым отливом. Только теперь к Маргарите начали приходить невнятные объяснения по поводу произошедшего только что кошмара. Она вспомнила безрезультатную процедуру настройки каналов и шипящий треск при этом. Разумеется, она связала услышанную фразу с дурацкой техникой, поскольку не разбиралась в ней и посчитала, что та может выдавать какие-то сбои сама по себе.

– Вот, сволочной ящик! Это же надо, так напугать!» – вскричала Маргарита, подошла к розетке и с яростью выдернула шнур.

Но в сознании её всё же оставались какие-то сомнения. Голова от пережитого стресса закружилась, Потёмкина добралась до кровати и рухнула на неё как подкошенная. Потом надвинула рукой на голову подушку и заплакала.

А в это время со скрипом распахнулась дверь первого подъезда и в тумане послышались мужские голоса.

– К дверной ручке, – уверенно предложил Максим Зиновьев.

– Она на соплях держится. Вырвет, – со знанием дела ответил Валентин Егоров, когда они стояли под ветхим подъездным навесом, едва различая друг друга в белом облаке.

– А помнишь кронштейн между подъездами? Его ещё этот, как его…, – вспоминал упорно Максим, щёлкая пальцами, – научный сотрудник, который напротив меня жил…. Нет, имя не вспомню. Но помню, что он целый день эту хреновину монтировал.

Валентин хлопнул Максима по плечу и одобрительно сказал:

– Да, ты тоже – голова. Это как раз то, что нужно. Ноговицын Марк Андреевич – того товарища звали. Ох, и чудной был мужик. Он этот кронштейн для своего велосипеда вкрутил. Привязывал к нему своего стального коня, чтобы не украли.

Они осторожно начали продвигаться к центру дома, придерживаясь руками за фасад.

– А теперь припоминаю, – поддержал воспоминания Макс. – Так всё равно же украли и, по-моему, чуть ли не на следующий день.

– Ну, не на следующий день, а через неделю, – негромко рассмеялся Егоров и, нащупав ботинком выпирающую из стены железяку, рассказывал: – Велосипед хороший был, какой-то скоростной и совсем не дешёвый. Он о нём давно мечтал, чтобы на работу ездить, да плюс к этому, что-то вроде утренней зарядки. Ты знаешь Макс, я не люблю сплетни, но как-то невольно склоняюсь к общему мнению. Почти все жильцы дома тогда были уверены, что это Пётр Добротов «подрезал» этот велосипед. Он поздно ночью в рейс уехал, а утром обнаружилась пропажа. Ну, и ладно об этом, – остановил как бы себя от этой темы Валентин Владимирович, нагнулся и, ощупывая рукой кронштейн, сказал: – Но ты знаешь, как Марк Андреевич его закрепил? О-о, должным образом. Внутри своей квартиры. Просверлил стену насквозь, вставил кронштейн, а в комнате насадил стальную пластину и тракторной гайкой закрутил. Он меня к себе тогда позвал, похвастаться.

– Да, теперь я вспомнил: и про подозрения на Добротика (Максим так часто неуважительно называл за глаза мужа Милы Алексеевны), и этого дядьку хорошо помню. Я его ещё в шутку перед матерью называл: маленький баобаб науки. Такие, как он, все свои приспособления долго и дотошно продумывают, но зачастую настолько увлекаются, что их гениальные изобретения теряют свою суть, – становятся бессмыслицей по отношению к идее, ради которой эти штуки изобретались, – всё же с небольшим ехидством в голосе, заметил Зиновьев.

Егоров привязывал к мощной петле провод и сказал:

– Ты сложно высказался, но я понял, что тебе так же, как и мне жалко велосипед.

– Ну, вообще-то, я, можно сказать, поблагодарил этого Ноговицына за кронштейн, – с иронией возразил Максим и прибавил: – Но и велосипед и Марка Андреевича мне, разумеется, так же жалко.

Валентин сделал надёжный узел, проверил его хорошими рывками, а Максим нашёл другой конец кабеля, обвязал его на поясе Владимировича и так же проверил свою стяжку.

– Буду держать в натяжении, – предупредил Зиновьев, – а ты, если что, кричи, я сразу пойду к тебе по шнуру. Только без шуток и розыгрышей.

– Шутки – это по твоей части, Макс, – серьёзно ответил Валентин, набрал в грудь воздух и, выставив перед собой руку, пошёл в направлении, где должно было висеть бельё.

Максим в очередной раз поразился тому обстоятельству, что с третьим шагом сосед растворился в тумане полностью. В руках скользил шнур и Зиновьев сравнил его с каким-то мощным нервом, который был единым между ним и Владимировичем. Он чувствовал каждый шаг своего друга-соседа, и сейчас эти страховочные действия вызывали у Максима какое-то особенное значение; казалось, что бельё было всего лишь маленьким поводом для начала мероприятия, которое должно раскрыть какую-то тайну. Егоров находился сейчас в более опасном положении, и Максим был в напряжении, переживая за него.

И Валентин Владимирович чувствовал эти его переживания, да, так сильно, что даже крикнул:

– Отпусти немного, а то ты мне все кишки сдавил.

Натяжение чуть ослабло, и Егоров невольно заулыбался. Ему было очень приятно думать о том, что его страхуют надёжные руки и чистое пламенное сердце, готовое в любой момент броситься на помощь. И этот поход в туман, естественно, никак нельзя было сравнить с первой панической вылазкой. Валентин ощущал себя свободно и даже позволил себе опустить руку, не опасаясь налететь на какой-нибудь предмет. Теперь он наслаждался своим пребыванием в этой невероятной непроглядной обстановке, и придумал окружающей его среде занятное определение: «белый ослепительный мрак».