Тупик
Шрифт:
Квартиры эти обычно расположены в тихих глухих районах, где-нибудь на верхних этажах. Оттуда можно перелезть на соседние крыши, спуститься по пожарной лестнице. В подъездах есть и второй выход.
Еще в наших убежищах хранятся фальшивые номера на машины и разные поддельные документы. То, что в этих квартирах живет иногда по шесть-семь человек, мужчин и женщин, дополнительных удобств не создает.
Потому что мы не одни. Такие, как наша, команды, оказывается, кочуют по свету во множестве. Иной раз наши пути пересекаются — поживем два-три дня вместе в такой квартире и разъезжаемся. На смену одним приходят другие.
Впрочем, на акции порой идем вместе.
Кто все это решает и кто в общем-то руководит, не всегда и поймешь.
Я сказал, что мы больше молчим. Но иногда все же разговариваем. На разных языках. В буквальном и переносном смысле слова. В буквальном, потому что в этих квартирах можно встретить и немцев, и французов, и португальцев, и итальянцев, и испанцев, и моих соотечественников, конечно, тоже. В переносном, потому что, как я начинаю теперь понимать, в нашем великом движении «Армия справедливости» не армия, в лучшем случае дивизия, а то и полк. И полков таких много. Конечно, у всех у нас единая цель — уничтожить этих ненавистных сытых, этих самодовольных президентов промышленных и финансовых корпораций, этих болтливых политиканов, этих садистов — судей, прокуроров, полицейских….
Но мы расходимся в том, как это сделать. И еще больше в том, что строить на месте этого разрушенного общества. Как выражается Рика, «во имя чего делать революцию».
Я, например, считаю, что в борьбе за высшую цель все средства хороши. Тут один тип, уж не знаю, откуда он, высказался: «А большевики, — говорит, — осуждали индивидуальный террор, даже когда речь шла о самых близких». Действительно. Что на это возразить? Но моя Гудрун в таких случаях не теряется — посмотрела на него, прямо прожгла своими глазами-автогенами и говорит:
— Ты сын этого общества… И это чувствуется по запаху твоих слов!
А? Ничего? Вот так-то!
Ну а если говорить откровенно, она меня запутала. Иногда мы всю ночь ворочаемся в постели, не можем заснуть: думаете, занимаемся любовью? Как же! Моя нежная возлюбленная излагает мне свои политические взгляды. А чтоб в них разобраться, надо иметь три головы, а не одну.
Когда мы были в Италии, я вдруг узнал, что она ходит в церковь, в сумке, которую она однажды оставила (и куда я так, для информации, порой заглядываю), обнаруживаю, что бы вы думали — евангелие!
Подвел к этому разговор, и она мне по своей обычной манере преподносит целую лекцию.
— Я, — говорит, — согласна с Сартром, что экстремизм — это не что иное, как возврат к изначальному. Я верю в бога как раз потому, что я экстремистка. Если верно, что экстремизм означает возврат к изначальной доктрине перед лицом медлительности развития исторического процесса и политических компромиссов, нашей целью должна стать первобытная примитивная демократия, какой была демократия Христа…
Не знаю, как насчет «изначальной доктрины» и «медлительности развития исторического процесса», но насчет первобытности у нее здорово получается.
Вы бы видели ее во время акций!
Я иногда задумываюсь, как может один и тот же человек быть таким разным?
Может быть, Гудрун и не так красива, как, скажем, Рика, да и большинство моих бывших подружек, но в минуты близости она бывает такой ласковой, такой нежной, такой мягкой, что может
дать им всем сто очков вперед. Я даже умиляюсь — такая она любящая маленькая девочка. Уткнется мне в плечо и спит, тихо посапывая носом. Да и нос ее в такие минуты кажется совсем не таким длинным. Нос как нос. А такие красивые волосы я мало у кого видел.И посмотрели бы вы на нее в тот момент, когда мы освобождали этого типа из тюрьмы или тогда, с профессором Дроном… Страшно смотреть на нее! Вот уж действительно первобытный зверь! Глаза горят, губы в ниточку, палец белый — с такой силой жмет на спуск. И ясно, какое она получает наслаждение. Страшно!
А я все не могу забыть глаза той старой женщины у тела профессора…
Впрочем, что я все Гудрун и Гудрун? А чем Рика лучше? Уж кажется, красавица, умница, блестящая журналистка. Смеется, душа радуется — зубы как жемчуг, ямочки на щеках. Но когда у нее в руках пистолет или граната, тут не до жемчужных улыбок, тут оскал, оскал смерти.
И я не лучше. Где я тот, прежний, — ни забот, ни хлопот. Нет, заботы были: получше экзамен сдать, с той вон курочкой познакомиться, получше на первенстве университета выступить…
И что я тогда делал? Шел к Эстебану. Он умел поднимать мне настроение, с ним было весело, интересно. На него можно было положиться. Где-то он теперь?
Как где? Он-то на прежнем месте и делает свое обычное дело, он-то не изменился.
В те дни, что мы скитались по свету, я частенько вспоминал Эстебана, его советы, его предупреждения. Может, надо было его послушать? Да что уж теперь говорить…
Вечером того дня, когда мы «экспроприировали» банк, раздался телефонный звонок. Звонил Франжье. Откуда, бог его знает — из другого города, из другой страны, возможно.
— Сегодня же переезжай на южный курорт, дорогой Альберт, — говорит. И все, повесил трубку.
Южный курорт — это значит Италия. Альберт — это значит маршрут № 3, машиной через Австрию.
— Подъем! — кричу я.
И хотя мои девочки уже спать собрались, они мгновенно собираются, надевают джинсовые костюмы — боевые доспехи, так сказать, загружают в сумки кое-какую артиллерию, кое-какие консервы, и вот мы уже готовы.
Быстро спускаемся по лестнице, проходим два-три квартала, ищем машину помощней, побыстроходней.
Наконец находим — «Мерседес-600». Как он здесь оказался? Обычно такие машины стоят в солидных гаражах. Может быть, владелец заночевал у подружки?
Открыть любую дверцу, завести любой мотор для меня давно перестало быть проблемой. Садимся, трогаемся в путь. В очередной путь.
Где конец этому бесконечному пути? И какой он будет, этот конец?..
Только выехали из города, Рика говорит:
— Вот что, Ар, не нравится мне эта машина.
— Чем, — смеюсь, — машина что надо, и бар есть, и телевизор, и музыка квадрофоническая. Едем — сто шестьдесят! Только крыльев не хватает.
— Вот именно, давай-ка сменим на что-нибудь поскромней. Поверь мне.
Она, конечно, права, таких «мерседесов» не так уж много. Но жалко расставаться, уж больно хороша. Все же у меня хватает ума, проезжая через какой-то маленький городишко, где-то в полночь бросить в темном дворе нашу роскошную карету и пересесть тоже в «мерседес», но куда скромней и совсем не новый. Отъехав километров двадцать, меняем номера на итальянские и продолжаем путь.