Твоими глазами

Я почувствовал, что всё моё существо сопротивляется тому, что сейчас последует. Мне придётся войти в мир одинокого и унижаемого ребёнка.

— Почему вы ничего не говорили родителям? Почему не отказывались ехать к деду и бабушке в Швецию?

Все присутствующие посмотрели на меня.

Аня показала на свой рот. Она пыталась что-то сказать, но у неё ничего не получалось.

Её лицевой паралич передался и мне. Спазм в горле. Я чувствовал её тело, как своё собственное.

— Слова, — выдавила она из себя.

Она говорила, как заика, который пытается справиться с заиканием и что-то сказать.

— Слова — это самое трудное после такого. После инцеста. Потому что ты так давно молчишь. Тебе так долго угрожали, заставляя молчать.

Наши сознания почти слились.

— И, конечно, именно этого вопроса ты больше всего и боишься. Почему вы не сопротивлялись? Почему не отказались? А где-то в глубине души ты всегда будешь думать — а вдруг ты сама во всём виновата?

Мы посмотрели друг другу в глаза. Какая-то часть, какой-то процент той боли и несчастья, которые пульсировали за её словами, передались мне через аппаратуру.

— Всю оставшуюся жизнь ты будешь сомневаться, понимают ли тебя. Будут ли уважать границы твоего «я». Всю оставшуюся жизнь.

Ей было чуть больше двадцати. Она говорила так, словно ей не меньше семидесяти.

Я знал, откуда у неё эти слова. В её брандмауэре зияла брешь, границы личности рухнули и теперь из той точки ей стали видны все эпизоды насилия одновременно.

Я понял, что, если человек смотрит на мир из такой точки, он моментально стареет. И неважно, как ты выглядишь, какой-то частью своего организма ты впитал самую мрачную составляющую совокупного человеческого опыта.

— Необходимо верить в любовь, — продолжала она. — Ребёнку необходимо верить в то, что взрослые будут заботиться о нём. Будут оберегать его. Пусть даже ребёнок подвергся насилию. Если ребёнок перестанет верить, что вокруг него существует любовь, он погиб. Вот почему о насилии не говорят. Чтобы не потерять веру в историю о любви.

— Я больше никогда не смогу лечь в постель с женщиной!

И снова я услышал самого себя — со стороны. Услышал, как выкрикнул это.

Я чувствовал полную беспомощность ребёнка. Беззащитность. Чувствовал, что сам этот мужчина куда-то исчез. Видел только его лицо, его пустые, бездушные глаза.

И позади всего этого я увидел всё совершённое насилие.

И насильника в себе самом.

В комнате всё застыло. На минуту стало совсем тихо. Потом она откинулась назад.

И улыбнулась мне. Улыбкой, которая была старше меня. Мы поменялись ролями. На мгновение я стал жертвой, а она врачевателем.

— Я простила, — сказала она. — Если я смогла простить мужчин, вы тоже можете простить это… в самом себе.

Я увидел себя снаружи. Её глазами. Возможно, это было воздействие аппаратуры. Возможно, дело было в близости наших сознаний. Её глазами я смотрел на себя самого.

Вдруг я рассмеялся. Каким-то безумным смехом.

И тут всё лопнуло — как мыльный пузырь.

Наши сознания слились. Моё, Ани и Лизы — проникли друг в друга и смешались, как три жидкости.

Это был порог, через который мы должны были переступить. Я лишь успел подумать, что, наверное, все встречи людей таковы: мы приближаемся друг к другу, перед нами возникает барьер, и есть только одна возможность — если мы решимся преодолеть этот барьер. Которого на самом деле не существует, который есть плод воображения, мыльный пузырь.

— Мне одиннадцать лет, — продолжала она. — У меня уже появились какие-то женские формы. Я сижу у бассейна, крыша открыта, светит солнце. Не знаю, где бабушка, она куда-то пропала, она всегда пропадает перед тем, как это должно случиться.

— Она уехала, — говорит Лиза. — За покупками.

Как только Лиза это произнесла, мне всё вдруг стало понятно, — я увидел, как бабушка уезжает, у неё белая машина. Мы были в сознании Ани — и Лиза, и я.

— Она всё знает, — говорит Аня, — она всегда знала. Почему же?..

— Семья — это единый организм.

Это сказала Лиза. Но я почувствовал слова изнутри, я не понимал, она только подумала об этом или произнесла вслух.

— Весь этот организм всегда вовлечён в то, что совершается. Никогда не бывает так, что происходящее касается только одной жертвы и одного насильника. Глубокие травмы остаются у всех.

Лиза ходила по лезвию бритвы, я это чувствовал.

Если она допустит хоть одну фальшивую ноту, всё прекратится. Магия разрушится.

Если в её голосе прозвучит оттенок укоризны, гнева, возмущения или презрения, мы не сможем двигаться дальше.

Но ничего этого мы не услышали. Мы слышали только нейтральный профессионализм. И ещё — сострадание ко всем вовлечённым участникам. И к палачу тоже.

Я увидел бассейн. Блестящую голубую воду, отражающееся в ней небо.

Я слышал пустое здание. Ощущал одиночество ребёнка. Спазм внизу живота, возникающий перед проникновением взрослого мужчины.

И тут я почувствовал что-то другое.

В теле ребёнка белым столбом поднималось сопротивление.

Это сопротивление не было его собственным.

Слишком велика была сила. Оно приходило откуда-то извне.

— Дедушка идёт ко мне, и я знаю, что сейчас будет. В руке у него несколько купюр. Он всегда даёт мне деньги, когда всё заканчивается. Он всё ближе. И тут я внезапно что-то осознаю. Я понимаю, что если сейчас его не остановлю, то навсегда станет поздно.

Больше ей ничего не нужно было говорить. Не нужно было объяснять, что значит «навсегда станет поздно». Мы знали это. Мы находились в её сознании.

Если мужчина приблизится к ребёнку, у ребёнка больше никогда не будет личных границ. Его неприкосновенность, его человеческое достоинство уже невозможно будет восстановить.

— Он, наверное, в метре от меня. И тут я говорю ему:

«Дедушка! Если ты только прикоснёшься ко мне, я всё расскажу папе и маме. И полицейским. Я всё расскажу!»

Не знаю, произнесла она эти слова вслух, в клинике, или я слышал, как говорит одиннадцатилетняя девочка на юге Швеции много лет назад.

— Он останавливается передо мной. В его собственном теле никого нет, я уже говорила, что его никогда не видно. Теперь он возвращается. Я заставила его вернуться. Или что-то внутри меня заставило. И тут он слабеет. Усыхает на глазах. Он большой, сильный мужчина, а я всего лишь маленькая девочка. Но он становится меньше меня. Я так чувствую — он становится меньше меня. Он меняется. Какая-то часть жизни покидает его. Происходит что-то необратимое. Потом он поворачивается ко мне спиной и уходит. Он идёт пошатываясь. Как пьяный. После этого он больше никогда меня не трогал.