Ты проснешься
Шрифт:
– Кто? – воскликнула Катя.
– Так Полонская же, Клара Григорьевна. У них дружба старинная, можно сказать, с этническими корнями. Польки, на четверть, а там – кто их разберет. Короче, нравилось им представляться паннами. Имена свои тоже слегка трансформировали. Соня – это Зося, Иван – Ян. Ну и так далее.
– И она все Ескевичу сливала? Но зачем?!
– Просто так. Обычная женская страсть к сплетням и пересудам. Умело направляемая. Какой пожилой даме не понравится забота и внимание молодого и богатого родственника, которого она считает, если не сыном, то уж племянником точно? Кстати, этот факт не последнее место сыграл в выборе компаньонами детского учреждения. Демидову было без разницы, а мнительный Ескевич решил, что свои глаза и уши там не помешают. Никакой
– Теперь понятно. Надо же. Мне никогда она не нравилась. Хотя, конечно, лично она никаких преступлений не совершала, – и Катя нервно обхватила ладонями шею. – Жалко Галочку. Правда, я ее не знала. И кажется, даже не видела ни разу, только слышала про нее. Мне Виктория докладывала. Ты знаешь, Галочка ей хвасталась, что на нее какой-то богатый папик запал. Обхаживал старомодно, «милое дитя», то, се, целую ручки. Вика говорит, Галочка еще хихикала, что он, конечно, старый импотент, но ей без разницы. Лишь бы в ЗАГС повел. Еще добавила, что раз такая фишка, то вести себя будет пока безупречно и тусоваться с другими повременит, чтобы папик в легкомыслии ее не заподозрил и на фиг не послал. Выходит, смог Ескевич ей голову заморочить, не устояла Галочка против его обаяния. Или он и был?..
– Правильно мыслишь, Позднякова. Этот богатый папик и был наш герой, – хмыкнула Марианна. – Он же артист, Ваня Ескевич. Талантище. И для двадцатилетней Галочки сорок восемь – глубокая старость.
– Марианна, а ты помнишь, когда я тут у тебя в первый раз сидела, Вика мне еще позвонила на мобильник, сказала, что папку они нашли? Она еще про деда Мороза ерунду говорила. Что, якобы, дети видели в тот вечер постороннего человека, сильно похожего на деда Мороза. Выходит, не ерунда. Это Ескевича мальчишки из младшей группы узнали. Они вспомнили один случай, когда компаньоны вышагивали по коридору, а Колян с Виталиком их остановили и спросили, не бандиты ли они с Демидовым – ну дети, непосредственность, а Ескевич засмеялся и сказал, что нет, не бандиты, а Дед Мороз и Снегурочка. Так вот, у младших спальни на третьем этаже, и в восемь вечера их уже загоняют по комнатам и предлагают заняться чем-нибудь спокойным перед сном. А в тот вечер несколько мальчишек ухитрились сбежать, нравится им в полутемном холле притаиться и страшные истории друг другу рассказывать. Они видели, как какой-то дядька свернул на лестницу, и был он на кого-то здорово похож. Имя и фамилия в головах не отложились, а случай про деда Мороза из памяти выплыл. Хотели проследить, чтобы убедиться, что догадка верна, но операция была сорвана по вине воспитателя, который их обнаружил и водворил снова к паззлам.
Марианне не очень понравилось этот экскурс, чем-то он ее задел, поэтому она хмыкнула, отставила пустую кружку на подоконник и, уткнувшись в папки, начала перебирать какие-то бумаги. Катя сконфуженно замолчала. И что ее дернуло напомнить? Сейчас Марианна такая милая. Была. До тех пор, пока ей не напомнили о допущенных косяках. А что она вообще о Путято знает?! Может, у нее, у следователя Путято, дел завал и злобное начальство?! А может, она в коммуналке с тремя соседями живет и они ей каждый вечер нервы мотают?! Или вообще кто-то из родных серьезно болен, а Марианна должна искать лекарства и каждый день ездить в муниципальную больницу, чтобы передать кефир и апельсины?! «Катерина, ты законченная эгоистка», – поругала себя Катерина со вздохом. Ей было неловко и даже как-то стыдно. Надо срочно загладить опрометчивую бестактность и сказать Путято что-нибудь приятное.
Но тут Путято, не поднимая глаз от дурацких папок, сухо спросила:
– Что-нибудь еще?
Катя замялась и вместо того, чтобы исполнить арию о Марианниных заслугах, профессионализме
и, несмотря на молодость, богатом розыскном опыте, ляпнула:– Послушай, Марианна, а что теми с детьми? Ну, с бывшими воспитанниками? Забрали их оттуда? Где их держали, у кого?
Настроение Марианнино окончательно потухло и закоптило, как огарок стеариновой свечи.
– Их ищут, – сухо ответила она.
– Ищут? Как ищут? Они еще там? А что, разве не назвал Ескевич своего сообщника?
– Назвал, а тебе зачем?
– Ну как зачем... Думаю, торопиться надо, а то ведь он их может...
– Это ты меня так подгоняешь, что ли? Это ты мне что ли выговариваешь? – голос Марианнин стал совсем уж неприятный, но Катя решила не пугаться, как раньше.
– Я не выговариваю тебе, ну что ты, – заговорила она горячо. – Но не могла бы ты сказать только, арестуют-то его когда? И ребят нужно поскорее оттуда вызволять, намучились же!
– Дело передано в другой отдел. Мы со своим справились, а то, что касается торговли людьми, это ведет другой следователь и вообще, тебя это не касается! И давай уже, иди на работу или куда ты там собралась.
– Марианна! Ну товарищ следователь! Ну ты мне хоть скажи, на каком этапе дело! Или хоть скажи, где ребят держат! Ведь знаешь, наверно? Что тебя, расстреляют за это?
– Не расстреляют, – неожиданно спокойно проговорила Путято. – Звания лишат, с работы выгонят – за разглашение тайны следствия. Но для тебя же все это фигня, не так ли? – и уткнулась в бумаги. В Катину негодующую спину ей смотреть не хотелось.
«Как же мне все это достало», – думала Путято, мрачно тыкая в кнопки на телефоне.
– Митрофанов? Здорово. Как сам? Нормулек? Ты чего такой взъерошенный? Ща зайду, айн момент.
Она прошагала в другой конец серого коридора мимо стенда с изображениями летней и зимней формы одежды, доски приказов и фотографиями ветеранов управления и вошла в такой же, как у нее, может чуть попросторнее, кабинет Митрофанова Сергея, майора и замначальника второго отдела. Второй отдел не занимался вульгарной бытовой поножовщиной и кражами со взломом, второй отдел вел дела посерьезнее – наркотики, подпольный бизнес и похищение людей с целью выкупа.
Митрофанов стоял в углу рядом с вешалкой и злобно тер мокрой тряпкой рукав шинели. Пахло кислым, похоже, что квашеной капустой.
– Вот гадина старая, – выругался он, бросив взгляд на Марианну. – Закрой дверь, болельщики мне не нужны.
Марианна спокойно прикрыла дверь и стала молча наблюдать за процессом. Правый рукав не то чтобы был сильно испачкан, но вонял мощно, а все старания Митрофанова эту вонь как-то прекратить особого результата не давали.
– А мне к полтретьему в главное управление, Михальченко вызвал, а шинель смотри как испохаблена! Куда я теперь в ней! Ух, посадил бы в обезьянник падлу старую, если б не Наташка.
Он не плакал, конечно, но огорчен был основательно.
Марианна молча отобрала испорченную вещь и направилась с ней в туалет, потом попромокала отстиранный рукав бумажными салфетками, потом послала Митрофанова к паспортисткам за маленьким феном, и они ему фен доверили, потом высушенную шинель побрызгала освежителем воздуха «Хвойный аромат», заимствованный у уборщицы Люськи, и все это заняло шестнадцать минут, секунда в секунду.
– Кто это тебя так уделал? – невозмутимо осведомилась она после всех процедур. Сидели за столом, сделали по первой затяжке.
– Ты прикинь, ситуация! Звонит мне Наташка, еле пищит в трубку, опять, говорит, плохо стало, голова кружится и все такое, а сама под землей, тут, на Третьяковке. Я рванул, конечно. Седьмой месяц, не шутки. Спускаюсь вниз, обнаруживаю ее на платформе. Стоит моя краса у стенки, и по стенке чуть не стекает, мордочка серо-зеленая, испарина на лбу, ртом дышит. Меня пробрало даже, веришь? Ну. Сержант подбежал, нашатырь тянет, еще один рядом с рацией наготове. Я говорю, мол, спасибо, мужики, медицины не надо, сами доберемся. И пошли потихоньку. А как по ступенькам наверх поднялись, ей опять хуже стало, я ее и начал тянуть под локоть, а как еще? Мне, главное, до машины ее довести, а там уж, считай, все в порядке.