Ты – всё

Ох, уж этот Ян Нечаев…

– Сложно мне было бы оставить в покое тебя, Ю. А футбол… Ну кайф, конечно. Но у меня крепкая воля. Отказаться могу. Только кто будет гонять с нашими пацанами?

Я замираю. Таращусь на него, пока видимость не замыливают слезы. На радостях смехом прыскаю, хоть и летит из глаз эта соль.

– Мы придумаем что-то другое, Ян, – убеждаю, пребывая в полной уверенности, что так и будет. – А может… Может, у нас родятся девочки? Почему вы все так ждете сыновей?

Десятки эмоций по лицу Нечаева проходят. Он и хмурится, и морщится, и, будто улетев в какие-то далекие мечты, улыбается.

– По карме мне, – смеется, наконец. – Про парней я знаю все. Любой возраст – взятая вершина. А вот с Одуваном с трудом научился обращаться. И это что?.. На закреп теперь?

– Эй, – наигранно возмущаюсь. – Так ты против девочки, что ли?

Нечаев снова смеется.

– Да не против, – шепчет, притягивая свободной рукой к себе поближе. Целуя в висок, ошарашивает: – Хоть две сразу.

– Две?! Это чтоб два раза не ходить? А вообще… Я все-таки сомневаюсь насчет девчонок. Знаешь почему?

– Почему?

– У меня давно в мыслях, что у вас, Нечаевых, какой-то станок с настройками на пацанов!

– Что-что? – переспрашивает удивленно. А потом смотрит на мое раскрасневшееся лицо и смеется так сильно, что я опасаюсь за иголку у него в руке. Поглядываю, чтобы ничего не сорвал, но при этом сама до слез хохочу. – Вот о чем ты думаешь, пока я с тобой серьезные дела решаю, Одуван? Ты же видела мой станок. Нет там никаких настроек.

– Не обманывай, не обманывай, Нечай… Мама Милана сказала: девочек в роду четыре поколения не было.

– А мы с тобой сломаем эти настройки.

– Будем рожать, пока девчонка не выскочит?

– Однозначно!

– Ой… Я сейчас икать начну, Ян… – так смеюсь, что захлебываюсь. – Хватит… – держусь за живот, который уже болит. – Дай перевести дыхание…

– Переводи, Зай.

Притихая, сосредотачиваем внимание на экране. Утекает немало минут, но на самом деле в суть происходящего никто из нас не вникает.

«Есть дороги, которые нужно пройти в одиночку…»

Сколько раз я вспоминала эту фразу? Тот разговор с Миланой Андреевной, кажется, на всю жизнь врезался в память. Но лишь сейчас я понимаю смысл каждого произнесенного ею слова.

В палате тихо. Благодаря закрытым жалюзи царит полумрак. Лежу на плече Яна, и эта больничная койка стоит самого комфортного ложа на земле, только бы рядом быть.

– Да, есть такие дороги, – говорю это Яну после краткого пересказа. – Но есть и те, которые важно пройти вместе, чтобы снова не потеряться на года. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю.

В который раз застываем, глядя друг другу в глаза.

– Пообещай мне, что дальше, с какими бы трудностями ни столкнулись, преодолевать их будем вместе.

– Обещаю.

На операцию Ян, и правда, отказываясь от каких-либо каталок, своим ходом идет. Обнимаю и целую перед дверью в блок.

– Я люблю тебя, Ян Нечаев. Я с тобой, родной.

Слышу, как стопорится его дыхание. И как взволнованно он прочищает горло. Но отстраняясь, выглядит серьезным и собранным.

– Верь в меня, Одуван. Не вздумай плакать, пока буду в отключке. Все под контролем. У нас с тобой много планов, помнишь?

– Помню. Не заплачу, – шепчу отрывисто.

А у самой уже полные глаза слез собираются.

– Зая… Что ты делаешь?

– Милана Андреевна просила тебя перекрестить.

Он вздыхает.

– Крести, – соглашаясь, склоняет голову.

Выполняя нужные действия, проговариваю:

– Пусть Бог тебя оберегает, Ян Титан.

Еще один до отчаяния крепкий поцелуй, и дверь за ним закрывается. Я складываю перед собой ладони, прижимаю их к губам. Тихо молясь, добираюсь до окна. Там, обхватывая себя руками, замираю. Смотрю во внутренний двор клиники. Вижу мужчин, женщин и даже ребятню. Кто-то в инвалидном кресле, кто-то на костылях, кто-то с ходунками, кто-то с тростью… Такие испытания им в этой жизни выпали. И они не сломались. Они борются, как боролся мой Ян Титан. Истоптав чугунные сапоги, самые сильные поднимутся выше той точки, на которой находились до трагедии.

60

Я тобой восхищаюсь.

– Ты уверен?

Рука, в которой держу станок, дрожит.

Как я его брить-то буду?

Мне сходу дурно становится. Сердце тарабанит на повышенных оборотах. Тело бросает в жар. В животе копошится волнение. К горлу подступает тошнота.

Казалось бы… Операция и долгие часы переживаний позади. Все хорошо. Вот только Ян просит его побрить, и я снова дикий стресс ловлю.

– Да, уверен, Ю. Терпеть не могу отросшую щетину. Зудеть начинает.

Вставать Нечаеву еще день нельзя. А небольшого зеркала, чтобы он мог побриться сам, сидя на койке, у нас нет. Я серьезно задумываюсь о том, чтобы пойти его поискать. Если потребуется, даже специально для этой цели купить. Но… Это ведь не дело. Ян просит меня о помощи. Чувствую, что должна себя перебороть и сделать все, как он для меня.

– Ладно, – выдыхаю едва слышно. – За качество не отвечаю… Но обещаю постараться…

Нечаев выдает кривоватую улыбку.

Если он верит в меня, то и я должна верить в свои силы.

Смочив станок, прижимаю край лезвия к шее Яна, и пульс взлетает до рекордно высоких отметок. После первой же сбритой полоски испускаю тяжелый вздох. Кажется, дальше пойти не смогу. Но… Смотрю Яну в глаза и нахожу в себе силы, чтобы вновь пристроить лезвие. А дальше, как ни странно, бритье идет значительно легче. В какой-то момент задумываюсь, насколько этот процесс интимный.

По телу проносятся искры.

Я наклоняюсь и легонько целую Нечаева в губы. Отстраняясь, улыбаюсь.

– Спасибо.

Уверена, он знает, за что благодарю.

Продолжаю бритье не без напряжения, но это тот уровень, который не погружает в панику, а лишь требует повышенной сосредоточенности. К концу процесса взмокшая от пота, но при этом безумно довольная.

– Что скажешь? – спрашивает Ян, проводя пальцами своей широкой кисти по гладкому подбородку.

– Скажу, что ты красавчик, – шепчу, наклоняясь. – И я люблю тебя.

– Я тебя больше.

– Кто сказал? – смеюсь, потому что на душе легко.