Ты – всё
Шрифт:
– Я буду задавать вопросы. Ты отвечать.
– И не надейся! – выпаливаю.
Резко втягиваю воздух. И замираю, когда он оборачивается. Медленно так… Смерив одним лишь взглядом, смиряет.
Хочется забиться в угол. К счастью, искать это укромное место оцепеневшее тело неспособно.
– В твоих интересах отвечать, Ю. Все, что ты не расскажешь, я раскопаю сам.
Солгу, если скажу, что это заявление не пугает. Пугает до озноба.
– Ну и какой в этом смысл, Ян? В чем, по-твоему, мотивация?
– В том, что у тебя есть шанс выбрать,
Сглатываю. И это не остается без внимания.
– Солгать? – лепечу, выдавая себя уже попросту с потрохами.
Нечаев поджимает губы, переводит дыхание и стискивает челюсти.
Это, пожалуй, все, что транслирует какие-то эмоции. Возвращаясь к плите, он использует самый запрещенный прием.
Говорит со мной тем тоном, которым я когда-то заслушивалась, когда он рассказывал о семье, о Боге, о вере, о силе, о чести… Все это сейчас усилено. Выросло в объемах вместе с ним.
И как я должна от этого защищаться?
На первых же словах покрываюсь мурашками.
– Нет, Ю. Не лгать. Ложь еще никого не спасала. Ложь – крайне недальновидная временная мера. Я в любом случае узнаю правду. У тебя есть возможность осветить ее эмоциями, чтобы я увидел то, что ты чувствовала, когда делала свой выбор.
Я снова сглатываю. И на этом все. Мне нечего сказать.
И мне… Мне, блядь, очень-очень страшно.
Я не готова вскрывать душу. Хватит того, что у меня после Яна все вены вспороты.
– Слышал, ты была беременна, когда выходила замуж, – говорит Нечаев, не меняя тона. А меня будто взрывной волной накрывает. – Что с ребенком?
– Ты… Совсем уже?.. Такое спрашивать? – хриплю, ощущая, как внутри вскипает болезненная злость.
– Какое, Ю? Что не так спросил?
– Реально не понимаешь? – дрожь в голосе выдает все нехорошее, что зреет внутри. – Отвяжись от меня, Нечаев! Не лезь в душу, Богом прошу! Иначе я тебя, черт меня подери, прокляну!
– Судя по всему, давно прокляла.
Меня бесит… Бесит то, что он так спокоен, тогда как меня разрывает на куски.
– Ты ни хрена не знаешь!
– Так расскажи мне, Ю.
Зубами скриплю. Натужно ноздрями воздух тяну.
Киплю, киплю… В боли своей варюсь.
– Да… Проклинала, конечно, – выцеживаю первую ложь, лишь бы убежать подальше от ответов, которые он ждет. И в свои же капканы попадаюсь. – Когда ты бросил меня, без единого слова укатил в свою чертову Германию, я отмыться от тебя не могла! Все только и говорили, какая Филатова подстилка – Нечаю дала!
– Прям говорили? Кого это, интересно, могло ебать? – выказывает ледяное недоверие, равнодушно упуская первую часть речи.
Но я замечаю, как дергается его кадык, как вздымается на вдохе грудь и как крепко сжимаются челюсти.
– Говорили, Ян… Каждая твоя блядская зая предъявляла претензии, что ты уехал из-за меня!
Выкрикиваю это и замираю в надежде, что отразит как-то… Скажет, что никого, кроме меня, не было.
Но он молчит. Только сильнее челюсти стискивает.
Сама
продолжаю.– Теперь понимаешь, почему я ненавижу, когда ты называешь так?!
Он упирается в столешницу и слегка наклоняется.
Боже… Будто недостаточно глубоко в меня влез!
Впивается взглядом, от которого не то что закрыться нельзя… Пошевелиться невозможно.
– Заявление поэтому написала? – вопросом на вопрос бьет. – Репутацию свою от меня «отмывала»?
Задевает все-таки… Цепляется к словам, хоть и выглядит бессердечным мудаком.
– Так что не срослось, Ю? Почему забрала заяву?
– Знаешь, что в этой ситуации самое гнусное… – шиплю, пытаясь не просто выдерживать его напор, а выжить. – Зная меня, ты в это поверил! Ты в это поверил, Ян!
Прищуривается. Хмурится. Загоняет язык в область над верхней губой. Выпячивая, свирепым движением соскальзывает вниз, пока кончик между зубами не показывается.
– Что это значит?
– То и значит, Ян! Зная меня, ты веришь в вещи, которые я совершить не могла! Точно так же сегодня получилось с планом…
– А ты?! – не позволяя закончить, внушительно перекрывает мой крик. – Ты меня не знаешь, Ю?! Знаешь! Но веришь в хуету, которая опускает меня как мужика ниже плинтуса!
– Хочешь сказать, что не сам это дно пробил?!
Зрительная сцепка. Бешеный эмоциональный обмен.
И снова Нечаев сжимает зубы. Прокусывает губы до крови. Но ответственности с себя не скидывает.
– Хочу сказать, что по доброй воле я бы тебя не бросил! Вот и все, что я, сука, пытаюсь сказать! Но ты же один хуй не поверишь!
Сердце сжимается и все замочки сбрасывает. Открывается. Впускает эту информацию. Позволяет себе обмануться и затрепетать от пронзительного чувства радости.
– Я верю фактам! – сгоняю всю злость, чтобы успеть запереться, прежде чем распадется душа.
Надо замолчать… Надо замолчать…
Но я снова цепляюсь за ниточку.
– Ты уехал, Ян! Думаешь, этому поступку могут быть объяснения, которые избавят тебя от клейма предателя?! Назови!
И… Он продолжает молча уничтожать меня взглядом.
– Так что с беременностью? – спрашивает, когда у нас обоих заканчивается кислород.
– Не было никакой беременности! – выпаливаю только потому, что больше не вывожу груза нашего чертового прошлого. – Я никогда не была беременной. Купила справку у гинеколога. Костя просил… Чтобы расписали в срочном порядке.
Нечаев с такой силой закусывает нижнюю губу, что дрожит от ярости подбородок.
– Так не терпелось? – выдыхает презрительно. – Сколько месяцев после нас прошло?! Я тебя, мать твою, спрашиваю! Смотри мне в глаза и отвечай! Сколько, Ю?! Через сколько месяцев ты, сука, забыла, как обжигала мне, блядь, губы своим проклятым «люблю»?!
Я почти не соображаю. Непонятно, что чувствую, настолько поражает эта боль. Из глаз просто выливаются литрами слезы. Я не всхлипываю, не шевелюсь, даже не дергаюсь… Просто не могу их остановить.