Тяжесть венца

– Разумеется, если аптекарь был шарлатан и выдает за рог единорога нечто иное.

Джеймс прижал к себе Анну.

– Не хотел бы я потом тягаться в суде с этим шарлатаном, если нечто подобное произойдет с тобой, моя королева.

К его удивлению, Анна нашла его слова забавными и расхохоталась. Потом нежно потерлась щекой о его плечо.

– Я уже давно не чувствовала себя в такой безопасности, как с тобой.

Тиреллу показалось, что лучших слов ему не услышать и от самого Иисуса.

Сэр Джеймс исправно поставлял Анне все новости, которые ему удавалось узнать. Королеву остро интересовало все, что касалось ее супруга. Ныне Ричард, несмотря на заключение мирного договора с Шотландией, не был популярен в королевстве. Побережье осаждали пираты, торговля с континентом шла скверно, дождливое лето погубило урожай, начался падеж скота – и во всем этом обвиняли короля. Постоянные волнения и мелкие мятежи в стране не угасали. Король метался с Севера на Юг Англии, требовал от вельмож постоянных заверений в верности, новых присяг. Он организовал на Севере отдельный совет, который возглавил молодой Линкольн, о котором поговаривали, что Ричард III хочет сделать его своим наследником. Но англичане беспрестанно вспоминают исчезновение принцев и считают, что все нынешние бедствия Ричард накликал своими злодеяниями. Даже то, что маленький Эдуард Уэльский умер 9 апреля – день в день спустя год после смерти Эдуарда IV, – все считают знамением, как и болезнь королевы, которую давно никто не видел. Говорят, что, когда король едет по Лондонскому Сити, улицы пустеют, а женщины прячут детей от дурного глаза короля. Поэтому Ричард предпочитает проводить все время в Вестминстере или Виндзоре. В ноябре лондонский поэт и записной остроумец Вилли Колингборн вывесил на двери собора святого Павла стишок, который потом повторял весь Лондон и где были строки, содержавшие более чем прозрачный намек на короля и его советников: «Всей нашей Англией правят Кот, Крыса и Пес Ловелл под властью Борова» [62] . За этот памфлет поэта изловили и приговорили к смерти, согнав на казнь множество народу. Колингборн был казнен варварским способом, каким в старину казнили изменников: его сначала повесили на тауэрском холме, но вынули из петли еще живым; затем вспороли живот, вынули кишки и сожгли их у него на глазах, а потом, поскольку он еще оставался жив, ему вскрыли грудь, и палач вырвал еще бьющееся сердце. Говорят, король запретил людям расходиться во время казни, и стражники сдерживали толпу, хотя многих мутило, а женщины падали в обморок. Такая казнь любимца горожан не прибавила королю-убийце популярности. Ричарду пришлось резко повысить налоги, теперь он даже стал прибегать к беневоленциям – якобы добровольным дарам от богатых людей, – которые так громогласно обличал, когда ими злоупотреблял его брат Эдуард IV. Король готов был выжать деньги откуда угодно, лишь бы закупить побольше пушек, которые он намеревался разместить во всех портах на случай высадки графа Ричмонда – Генри Тюдора.

62

Cat (кот) – начальные буквы фамилии Кэтсби, Rat (крыса) – Рэтклиф. Боров же, или вепрь, – геральдический знак Ричарда III.

Чем непопулярнее становился горбатый король, тем громче звучало имя этого принца из-за моря. Ситуация повторялась, вновь воскресали призраки войны Роз, и Ричард оказался в положении своего брата Эдуарда, когда тот не находил себе места, ожидая вторжения Ланкастеров с континента. Слишком уж большие силы сторонников обеих Роз собрались в Париже. Тюдора поддерживали даже английские школяры Парижского университета. А французский королевский совет выделил графу Ричмонду три тысячи ливров для снаряжения его отрядов. Даже Франциск Бретонский, перестав сердиться на Тюдора, ибо возникла перспектива союза его наследницы с Карлом Французским, уже не имел ничего против, чтобы помочь ему.

По всей Англии теперь говорили о брачном договоре, заключенном между последним Ланкастером и законной наследницей престола Элизабет Йоркской. В то же время люди Ричарда III стерегли девушку как зеницу ока.

– Еще одна пленница, – грустно замечала Анна. – Ее может постигнуть судьба ее несчастных братьев.

Тирелл, однако, так не считал.

– Вряд ли его величество сейчас решится на новое убийство. Да будет вам известно, Ричард ныне даже не рискует созвать Парламент, опасаясь, что там пойдет речь о его преступлениях. Все, на что он может решиться, – это выдать ее замуж.

Анна была не на шутку обеспокоена. Перспектива разрыва Тюдора с законной наследницей трона могла пошатнуть его популярность. Ведь в глазах простых англичан он все еще оставался спасителем принцессы из лап чудовища, убившего ее невинных братьев.

В начале декабря в Конингсбро прибыли посланцы короля. Его величество призывал супругу на Рождество в Лондон. Он выслал значительную сумму, дабы королева не испытывала в дороге неудобств, а также прекрасные конные носилки, украшенные резьбой и позолотой, с геральдическими щитами на дверцах и подбитыми мехом бархатными занавесками. Тиреллу тотчас показалось подозрительной эта необычная любезность короля. Он даже прислал королеве в подарок несколько штук различных тканей, а также портного-итальянца, который должен был сшить ее величеству наряд в соответствии с последними веяниями моды. Тирелл удвоил бдительность, почти за каждым из прибывших из столицы установил слежку и не позволял никому из них оставаться с королевой наедине. Мост, ведущий в замок, всегда был поднят, и никто не мог выйти или войти без ведома коменданта. Даже болтливый портной-итальянец не избежал подозрений, особенно после того, как стал восхищаться роскошью покоев королевы и удивляться, как удалось создать такой уют в этом огромном каменном склепе. Тирелл полагал, что если среди прибывших есть тайный убийца, то рано или поздно он обнаружит себя, поскольку лишь у коменданта да у придворной дамы были ключи от всех дверей. Но время летело, и, хотя Тирелл по-прежнему оставался настороже, все было спокойно.

Тем временем итальянец Лукано шил королеве великолепный наряд из золотой узорчатой парчи, бархата цвета меда и бархата цвета старой охры. Парча предназначалась для верхнего платья, вернее, широкой, на флорентийский манер, накидки, которая скреплялась на плечах драгоценными топазами и такими же топазовыми застежками перехватывалась под грудью. Это платье позволяло при ходьбе видеть с боков нижнее, плотно облегающее фигуру платье из бархата. Оно не имело выреза у горла, было опушено шелковистым мехом коричневой норки, а на спине, наоборот, был глубокий вырез углом, опускающийся едва ли не ниже лопаток. Платье получилось необыкновенно роскошным, Анне нравилось примерять его, а поскольку в Конингсбро не нашлось большого зеркала, ей пришлось довольствоваться восторженными восклицаниями итальянца Лукано да куда более сдержанными, но одобрительными высказываниями Деборы.

– Molto bene! Perfetto! [63] Ваше королевское величество, мадонна Анна, – вы ослепительны! – причмокивал сочными губами синьор Лукано, когда Анна, подхватив опушенный мехом шлейф, кружила по комнате.

Тирелл, обойдя посты на стенах, вернулся в донжон.

– Разве к ужину еще не накрыто? – спросил он у спешащей мимо с улыбкой на устах леди Шенли.

– Ее величество приказала подать в своих покоях и даже пригласила синьора Лукано. Она весьма довольна его работой.

63

Очень хорошо! Превосходно! (итал.)

У Тирелла дрогнули уголки губ.

– Я же просил вас не покидать королеву! Вы отлично понимаете, какая ей грозит опасность!

– Что за тон, сэр Джеймс! Итальянец совершенно безобиден. К тому же оказалось, что он родственник бывшего лекаря отца королевы – синьора Маттео Клеричи, а ему Анна всегда доверяла.

Тирелл отступил на шаг.

– Маттео Клеричи? Лекарь Уорвика, который потом служил у Карла Смелого? Это же один из лучших в Европе специалистов по ядам!

В следующий миг Тирелл, почти оттолкнув почтенную даму, бегом бросился в покои королевы.

Анна с улыбкой слушала болтовню итальянца и неторопливо попивала вино, когда Тирелл, словно обезумев, ворвался в ее покои и выбил из рук королевы бокал. Все еще тяжело дыша, он оглядел стол: жареный фазан, кроличий паштет, печенье с растопленным сыром, горшочек сливок и кувшин с легким сидром – все было попробовано, ко всему прикасались.

– Как понимать ваше вторжение, сэр? – растерянно и несколько испуганно произнесла королева. Но Тирелл ничего не ответил, молча меряя взглядом родственника лекаря Клеричи. В тягостном молчании растерянное выражение сменилось на лице портного бледностью. Даже губы его посерели. Сжавшись, он посмотрел на королеву, затем снова на Тирелла.

– Che cos'e, signor? [64] Моя королева, как смеет этот человек врываться сюда?

В следующий миг синьор Лукано убедился, что Тирелл смеет и еще кое-что. И когда Черный Человек схватил его за шиворот и поволок куда-то вниз по лестнице, он вдруг панически испугался и стал вопить и вырываться так, что у Тирелла окончательно не осталось сомнений, что совесть его нечиста.

– Ты, жалкий ублюдок, – прижав Лукано к выступу в стене, прошипел ему в лицо сэр Джеймс, – отвечай, что ты подсыпал королеве? Что это было, и есть ли противоядие?

64

Что такое, синьор? (итал.)

Но портной клялся всеми святыми, что у него и в мыслях ничего подобного не было, столь горячо, что Тирелл было засомневался. К тому же с королевой пока все было в порядке. И тем не менее он велел на всякий случай запереть Лукано в подземелье, а Анну заставил принять все рвотные снадобья, какие нашлись в замке. Однако и после этого он не мог успокоиться и остался в спальне королевы вместе с Деборой, наблюдая за Анной. И уже через час она почувствовала себя скверно. Появились головные боли, потом резь в желудке, началась тошнота. Королеву стало лихорадить, лицо ее пылало. Тирелл вновь и вновь понуждал ее пить рвотное, а когда она взмолилась, что уже не в силах, схватил и, грубо зажав ее голову в сгибе локтя, стал, преодолевая сопротивление, вливать ей в рот теплое молоко, потом сурьму с белым вином, потом теплую воду с солью. Однако, невзирая на бурные спазмы, облегчения она не испытывала. К утру начался бред. Зрачки сузились, стали меньше булавочной головки, отчего глаза казались незрячими. Анна глядела ими в пространство, жалобно звала слабеющим голосом… Филип!