У-3

Любители танцев в очереди перед рестораном «Трюббен» один за другим повернулись и смотрят на нас. Похоже, они тоже сообразили. Что можно сразу припасть к земле-матушке, не тратясь на плату за вход, за гардероб, за горячие блюда, напитки и дам. И номер один, не мешкая, следует нашему примеру. Скинув пиджак, в белой сорочке с узким галстуком бросается на тротуар.

За ним и другие приноравливаются к такту. Отжимаются от асфальта. Восхитительно! Весь тротуар на этой стороне Королевской улицы города Трондхейма полон празднично одетых мужчин, выполняющих отжим. Вся улица поет, с Алфиком Хеллотом в роли физрука и нещадно фальшивящего запевалы. А впрочем, не сама ли это земля поет нашими глотками? Мы же только отжимаемся и опускаемся в такт стихотворному размеру. Припадая губами к земле на каждом ударном слоге.

Целуй меня, Пер, еще и еще!О, до чего сладко!

Что было дальше во время этого увольнения в город, я представляю себе очень смутно, Но какие-то мысли и впечатления — последние уцелевшие после интеллектуального крушения — явно ухитрились доплыть до берега в моем затуманенном мозгу и ухватиться за кору больших полушарий. Помнится, мы все же проникли в ресторан «Трюббен», нашли столик и нас обслужили, помню лицо Алфика и его голос, который упорно твердил:

— Клянусь затмением луны. Клянусь священной лунной тенью! Куда подевался Кваксен, чтоб мне не видать лунной тени?

Из чего я заключил, что его все еще терзает поражение в скоттхюлле и он жаждет отыграться.

Помню также как Алфик взялся за край стола, намереваясь встать и что-то произнести, но стол бросало из стороны в сторону таким же штормом, как мысли Алфика, и язык дал осечку. Патроны кончились. В мозгу пустота. Он выпалил все свои реплики. Пустой магазин звякает об пол, точно пивная кружка. Рядом с кружкой деревянная вешалка в Трондхейме накренилась под таким острым углом, что падающая башня в Пизе не идет ни в какое сравнение, а на пути к уборной над Паданской равниной круто вздымаются Альпы и Доломиты. И Алфик Хеллот заключает, что самое верное — лечь на пол и ползти. На полу ресторана он практикуется в скалолазанье с крючьями. Стена уборной грозит обрушиться на него, Алфик вынужден подняться на колени и упереться руками в Доломиты, не давая им упасть. Унитаз возвышается перед ним, словно трон. Алфик занимает королевский престол. У него все кружится перед глазами, кружится, вертится, все быстрее и быстрее, круги становятся все меньше и меньше, наконец смыкаются на цветочном горшке, за который он хватается, сотрясаемый неудержимой рвотой. Выходит, он свергнут с престола. Но цветочный горшок держит крепко, и вот уже земля, цветы и зеленые листья оказываются на полу вместе с содержимым его желудка. Алфик опрокидывает вверх дном не только цветочные горшки. Он опрокидывает весь мир, словно песочные часы, давая времени новый ход. Впрочем, это вовсе не песочные часы, а обыкновенная пол-литровая пивная кружка, наполненная доверху портвейном. С великим усердием Алфик пытается заставить кружку стоять на цоколе статуи короля Улава Трюггвасона. Стало быть, мы находимся в центре города. Стало быть, мы уже не в ресторане. Стало быть, нас оттуда выставили. Очевидно, Алфик вообразил, что цоколь статуи Улава Трюггвасона лежит горизонтально в воздухе, вот и ставит на него песочные часы с портвейном. Слышим звуки, которые ни с чем не спутаешь. Разбитое стекло. Опустившись на колени посреди площади в Трондхейме, Алф Хеллот пытается слизывать портвейн с булыжника. Не очень-то удачно: что-то колет, и режет, и жжет язык; я вижу, как по Северной улице течет кровь с портвейном, Алфик сует руку во второй внутренний карман. Там таятся еще одни песочные часы с портвейном. Он опустошает их в несколько глотков и разбивает о цоколь. Вслед за чем его осеняет, что можно прогуляться вверх по королевской статуе. Весь город поставить с ног на голову. Надеть себе на голову как корону или шлем. Вот именно, шлем — то, что надо, шлем с наушниками, потому что курсант авиационного училища Хеллот задумал проследовать по цоколю Улава Трюггвасона прямо в космос, в межзвездное пространство. Алфик трогается в путь, сперва ступает осторожно. Потом прыгает. Совершает бросок в пространство. Далеко внизу, где-то на земле, стою я, что-то кричу и слышу, как Алфик отвечает: «Точно! Так и есть!» С фасадов вокруг площади нам подмигивают неоновые звезды. Стоя внизу, на земле, обреченный вечно играть роль наземной обслуги, я ловлю ногу Алфика и тяну, тяну из всех сил, стараясь приземлить его. Сам я не больно-то склонен к смелым броскам. Тут надо что-то предпринять. Протягиваю Алфику пять, чтобы вернуть его на твердую почву. Сколько можно! Алфик сжимает мою руку. Помню затем сильный рывок. И мы вместе шлепаемся на тротуар.

* * *

Там, где железнодорожная ветка между Бюосен и Высшей технической школой пересекает реку Ниду, рядом с рельсами через мост ведет пешеходная дорожка. Высокий проволочный забор отделяет ее от рельсов и поездов, а с другой стороны перила призваны не давать людям свалиться в реку.

Уже светает, когда мы приближаемся к мосту. Алфик сидит за рулем, я трясусь на заднем сиденье, хотя мотоцикл мой. Настоящий «темпо-тайфун» с мотором «закс», куплен подержанным у военного морячка и приведен мной в надлежащий порядок.

Но сейчас правит Алфик. Каким-то образом он сумел миновать и полицейских, и стены домов, и других водителей. Теперь у него на прицеле узкий вход на пешеходную дорожку. Планировка Сисиньона тут кончается!

Но он все равно попадает в игольное ушко. Подпрыгивая, въезжаем на мост. И все. Что там сперва зацепилось, не ведаю. То ли руль, то ли тормозная рукоятка, а может быть, рукоятка газа, зеркало заднего вида, ноги — мои или Алфика, педали. Мы падаем, грохаемся на дорожку, кое-как поднимаемся на ноги, поднимаем мотоцикл и заводим мотор.

И снова падаем. Все время что-то цепляется. Стоп. Приехали. Распластавшись на воняющих пропиткой досках, я цепляюсь за рукоятку и вижу внизу разбухшую от весеннего паводка Ниду. Пробую высвободить ступню, придавленную задним колесом, но только сильнее вжимаюсь лицом в проволочную ячею. Совсем рядом, по ту сторону двухметрового забора с грохотом катит бесконечный товарный состав, обдавая нас с Алфиком струей тугого воздуха. Колеса тяжело стучат на стыках, сотрясая весь мост и наши побитые тела.

Солнце возвещает приход нового дня. На востоке заря зажгла пурпурную полосу между землей и небом. Первые лучи тянутся к западу через бледно-голубой небесный мрамор. В утреннем свете сереют посадочные полосы Вярнеса и Эрланда. С готических фасадов кафедрального собора слепо таращатся на спящий город каменные лики средневековых королей. Улицы пусты, дома замкнулись в себе. Пивные и танцзалы открыты для проветривания. Посреди железнодорожного моста у Ставне лежим под мотоциклом мы с Алфиком Хеллотом. Колеса все еще медленно вертятся. Мотор качает синий выхлоп. Но карета опрокинута. Коронационный выезд кончился. Сто процентов доступного моим глазам Алфика Хеллота составляет мундир.

Дозвуковая труба

«Старый медведь» — таковы два первых слова самого первого письма из Америки мне от курсанта Алфа Хеллота. На штемпеле — «Уэйко, Техас» и по-военному точное время отправки: дата и час — 20.30. А уверенно-грубоватый стиль письма позволяет получателю ясно представить себе, как Алфик воспринял пересадку в Новый Свет.

«Старый медведь! Ты все еще отлеживаешься в берлоге? — вопрошает он. — Вроде бы ты не из тех, кто боится собственной тени? Протри буркалы и выходи к нам на поверхность!

Представь себе прерию, по которой мы мчались галопом в нашем буйном воображении, когда подросли настолько, что научились направлять ход своих желаний. Вот эта самая прерия встретила колеса «Кертис-коммандера», когда мы приземлились здесь, на базе Коннелли военно-воздушных сил США, в сердце Техаса. Правда, краснокожих и порохового дыма пока что-то не видать. Здешний лагерь ничем не отличается от всех других «отелей» такого рода, в которых мне доводилось жить. Разве что порядки в этом заведении раз в десять строже того, к чему привычны норвежские парни. Если сравнивать с подготовительным курсом в Вярнесе, это все равно что из воскресной школы угодить прямиком в духовную академию. Гарнизонная служба, чистка обуви, глажка брюк — весь букет. Прошла не одна неделя, прежде чем мы из группы наземной подготовки обрели настолько приличный вид, что нас стали отпускать в увольнение. Командиры-янки не желали рисковать, что кто-нибудь поймает их с поличным, когда они будут отвечать на приветствие такой расхлябанной братии, как эти норвежские парни!

Нас разместили в комнатах по двое, но мне повезло, я живу один. Что же до рядовых и прочей шушеры, то они громоздятся в спальных ангарах на 30–40 коек. Такова жизнь простых людей! Нельзя же всех равнять! Здешние бараки — большие серые двухэтажные сараи из асбоцемента. С прицелом на жаркую пору года все окна забраны сеткой от комаров, а внутри ты увидишь стол и два стула перед койками плюс стальной шкаф с замком для личного имущества. Карабины и прочие маломощные огневые средства размещаются на стойке в коридоре, В одном конце барака — умывальня с двумя самыми холодными, ледяными душами во всем северном полушарии, в другом конце — уборная со стульчаками типа «бомбардировочный прицел», как здесь принято говорить!

Вот такая обстановка. Служба не покидает нас, куда бы мы ни шли, где бы ни стояли, ни сидели на корточках. Представь себе плац в окружении асбоцементных сараев и алюминиевых бараков, жестяные дома с округлой крышей, квартиры начальства, столовку и венчающий флагшток звездно-полосатый стяг, который без устали полощется на резком ветру. И вот на дорожке появляется колонна норвежских парней под командованием — кого? Попробуй угадать, а я пока скажу, что если здесь кого и можно чем поразить, так это норвежскими экзерцициями, то бишь нашими военными упражнениями. По команде курсанта Хеллота мы несколько раз повторили для янки на бис номера: «На караул!», «Кругом марш!», «На плечо!» и так далее.