У-3
Шрифт:
Должно быть, ему приснилось.
Алф Хеллот сидел на кровати. Кто-то поцеловал его. С открытым ртом. И у нее было что-то на языке. На самом кончике. И она из своего рта ввела это в его рот. Крупинку холодного металла. То ли винт, то ли гайку. Винт без гайки — вот что было у нее на языке. И она ввела этот винт ему в рот. Хеллот проверил. Осторожно провел кончиком языка по нёбу. Ничего. Зубы, пломбы. Должно быть, проглотил. Но ведь это был сон. Или во сне вообще все было иначе. Даже в обратном порядке. И сновидение кончалось там, где встретилось с памятью.
Хеллот попробовал прокрутить сновидение назад, к началу.
Вот так…
И ввела ему в рот. У нее на языке был винт без гайки. То ли винт, то ли гайка. Крупинка
Алф Хеллот сидел на кровати. Это был сон. Ветер темной рукой тянул штору в открытое окно. Алфик все еще был во власти ритма сновидения, синтаксиса сновидения. Но он уже соображал. Понимал, где находится. Он повернулся. Лучи света от уличного фонаря в городе Мосс вторгались в комнату по бокам шторы, из темноты выступали силуэты безжизненных предметов, ночь была влажной, как перегной. По перине скользила рябь от дыхания Линды.
Алф Хеллот обнаружил, что сидит на кровати, прижавшись спиной к стене. Залез обратно под перину. Поворочался с боку на бок лицом вниз и почувствовал, как вновь надвигается сон.
Алфик не знал, спит он или бодрствует. За окном лес сделал могучий прыжок к лету.
Ветер усилился, и листья затрепетали, зеленый цвет чередовался с серым, лицо с изнанкой, верх с низом, и колыхался шелест.
Пока не воцарился покой.
Она остановилась у изножья, глядя вниз на спящего. Он лежал на спине, погруженный в покойный сон, руки вытянуты вдоль тела поверх перины. Будить? Или подождать? Обогнув угол кровати, она села подле него, наклонилась над лицом, окутанным пеленой сна. Поднесла руку к его лбу — и отняла, не прикоснувшись. Решительно встала, подошла к окну, рывком подняла штору и раздвинула занавески.
Яркий утренний свет ударил в лицо Алфу Хеллоту, как лопатка археолога ударяется о древнее изделие, пролежавшее под землей тысячу лет. Лучезарная археология весеннего утра, хлынув в окно, откопала его целиком.
Алф Хеллот снова услышал голос. Надо вставать. Надо что-то сказать. Он сказал — или ему показалось, что он сказал:
— Похоже, я выспался. Больше не чувствую разницу во времени.
Она опять сидела, наклонясь над ним. Свет и тени вылепили диагональ набухшего сосуда от переносицы до корней волос.
Голос продолжал звучать. День был в разгаре. Свет не давал покоя. Он снова открыл глаза. Линда.
— Твой отец. Случилось что-то серьезное.
Божье слово, материнский голос, отчий дом. Библия, родная речь, отчизна. Норвежцы не жалуют чужеземцев. Не любят иностранных слов, иностранных имен. В норвежских городах нет улиц, носящих имя иностранцев. Единственное известное Алфу Хеллоту исключение составлял один шведский историк и журналист, который во время последней мировой войны критиковал немецкую оккупацию Норвегии. Часть кольцевой дороги вокруг Осло названа его именем. Проехав по улице Торгни Сегерстедта, Алфик продолжал следовать на восток по кольцу, другие части которого названы в честь профсоюзных деятелей Ролфа Викстрёма и Вигго Ханстеена — норвежских борцов против нацизма, расстрелянных оккупантами.
Нужная ему улица не была еще обозначена на карте города. И названия не получила. Но микрорайон найти оказалось не трудно. Над бурой глиной торчали каркасы блочных и одноквартирных домов, и строительные краны продолжали ставить на место очередные элементы. От Синсенского перекрестка Алфик повернул в сторону Калдбаккена, откуда путь лежал вверх по долине Грурюд. В конце концов и улицу нашел, и номер увидел. Он был прикреплен на темной от свежей морилки стене четырехсекционного дома. Две секции еще не были заселены. Перед четвертой стоял забор с знакомыми, показалось ему воротами. Алфик поднялся на крыльцо и нажал кнопку звонка
Позвонил еще раз и толкнул дверь. Прихожая выглядела так, словно кто-то думал поселиться в этом доме, да раздумал. Меж голыми окнами гостиной стоял сумрак закатившейся жизни. И никого не видно, только люстра под потолком
и окутанная траурными тенями мебель из темного южного дерева.Сперва Алф Хеллот услышал голос, потом уже рассмотрел Констанцу. Пересохший от выплаканных слез голос проскрипел его имя откуда-то из недр гостиной и ее души. Алфик обернулся и увидел, что горе начертало еще несколько веских строк на пергаменте лица. Но то же горе смягчило суровые черты, а сумрак еще пригладил их. Она сказала:
— Конрад приезжал сюда. Парелиус. И Хокон. Ивар Матисен из союза молодежи. И Герхардсен. Пришли телеграммы. Столько народу собралось, словно уже время на кладбище идти.
Слушая Констанцу, Алф Хеллот видел перед собой отца. Видел в далеком окне, за морозными узорами и комнатными цветами мужчину, одного, в теплой клетчатой рубашке. Дома Авг. Хеллот всегда ходил без пиджака и без обуви, в носках. Алфик отчетливо представил себе его фигуру. Словно длинная кость, обглоданный мосол, не всякому по зубам. Один из столпов профсоюзного секретариата. Заменят новым…
— Он стал бы начальником управления, — голос Констанцы Хеллот отпечатал подпись к портрету в памяти Алфа, — будь он…
Последнее слово не далось ей. Горе было еще так близко, что подсказывало только слова о смерти и утрате.
— …жив, — услышал Алфик Хеллот собственный голос. Он не признавал незаконченных предложений. Алф Хеллот, в мундире капитана, стройная фигура, пружинистые мышцы, рыжий ежик волос. Сквозь сумрак в комнате он различил на стене фотографию Авг. Хеллота, снятую на лыжных соревнованиях Рабочего спортклуба. Светлая штормовка и такие же брюки гольф, номер на груди, вязаные наушники крестом через макушку. Он не блистал на лыжне, участвовал в соревнованиях исключительно затем, чтоб и рабочие были представлены в спорте.
— Он был хороший человек. Всю жизнь отдал рабочему делу. И в профсоюзе, и в партии.
Алфик слышал, как трудятся за окном строительные краны. Как это мать сумела прочесть его мысли? Где-то поблизости шумно разгружался самосвал. Дождавшись, когда он опростал свой кузов, она продолжала:
— Большой человек был. Ядровая сосна. Пусто нам будет без него. И не только нам. Другие то же говорят. Про невосполнимую потерю. Большее дерево, когда упадет, большую прогалину оставляет.
Авг. Хеллот. В памяти Алфика — весь кости да мослы. Самый большой мосол — голова. Большие торчащие уши, большие грустные глаза, наголо обритый череп. Морщины на лбу не сходились симметрично в глубокой борозде над переносицей. Они пересекали его дугой, напоминающей профиль лыжного трамплина с горой приземления, теряющейся в кожных складках над левым глазом и в зарослях косматой брови.
Но главное — само туловище, костяк. Неестественно крупный и деформированный, как у животных, пораженных флюорозом. Этакое побочное следствие алюминиевого производства. Таким остался Авг. Хеллот в памяти Алфика. Кости, распирающие оболочку из плоти, и кожи, и жил. Мослы, торчащие из одежды — из штанин, рукавов, воротников. «Таких людей в музеях выставлять», — сказал однажды Марвель Осс. В самом деле: как классический тип человека алюмино-фабричного века.
Казалось Алфику, что внутри у него все онемело. Задеревенело. Но сколько слез уже успело расплавиться в его теле и вытечь, обжигая глаза, прежде чем застыть в изложницах воспоминаний. Видно, это и называется горем. Не достигнув еще тридцати лет, Алф Хеллот хорошо знал, что такое опасность и безвременная смерть. Паттон — и все те, кого он проводил в последний путь с военными почестями. На мгновение ему представилось пристегнутое к сиденью тело в горящей алюминиевой трубе. Но он отогнал эту мысль, возвращаясь к Авг. Хеллоту. К телу, в котором таились могучие силы. И великое сумасбродство. Хорошо, если силы шли впереди. Тогда Авг. Хеллот, завидев цель, боролся до конца. Но иногда вперед выходило сумасбродство и проявлялось с той же неукротимой силой. Алфик был в числе тех, кто ощущал последствия на себе. И сейчас он невольно напрягся и вскинул голову, щурясь на тускнеющий портрет отца, который медленно пропадал в сумраке скудно обставленной квартиры.