Ученица Холмса
Шрифт:
Шерлок Холмс избрал себе профессию, и она подходила ему, как перчатка к руке. В восхищении, граничащем с благоговением, мы наблюдали, как его страсть бросать вызов судьбе, его жажда острых ощущений, его внимание к деталям, артистизм и пытливый ум объединились, чтобы трансформировать его лицо с помощью грима в подобие лица его брата. Вблизи сходство казалось незначительным, но стоило отойти на несколько ярдов, и оно становилось очевидным. Он вынул изо рта специальные прокладки, и я поспешила проглотить остатки моего ленча.
– Не знаю, насколько оправданно было пожертвовать собственными усами ради маскировки со стороны Уотсона, но тебе, Рассел, вовсе не помешало бы немного волос под носом. Майкрофт, будь добр, сходи и принеси брюки и пиджак Уотсона, которые лежат на его кровати, а также
– Не слишком двигай лицом. А сейчас я порву пару одеял, и ты ими укутаешься, чтобы за полнотой скрыть свой рост. Снимай рубашку, Рассел, – сказал он ровным голосом, и это было настолько обычно и естественно, что я уже взялась за воротник, когда Майкрофт неловко хмыкнул.
– Шерлок, разве это так уж необходимо? Мне кажется, пластырем можно приклеить к ее одежде все что угодно, а?
– Что? – Холмс непонимающе взглянул на него и только тут понял, в чем дело. – Ну да, конечно. – Он выглядел слегка ошарашенным. – Иди сюда.
С помощью различных ухищрений он придал моей фигуре очертания тела Уотсона, после чего надел на меня его шляпу, шарф и перчатки, оставив открытым только лицо в очках Уотсона, которые, впрочем, вполне мне подходили.
Холмс проделал сходную процедуру с собой, и вскоре мы стояли как пара египетских мумий. Он облачился в пальто брата и прибавил последние штрихи к своему гриму.
– Теперь еще раз прокрутим наш план... А, вот и Уотсон, вы как раз вовремя.
– Холмс? Это вы? А где мои брюки? Что вы делаете? – Удивленный и сонный голос Вэтсона напомнил мне об абсурдности всего этого предприятия, и расхохоталась. Холмс-Майкрофт искоса посмотрел на меня, но тут настоящий Майкрофт присоединился ко мне, и вскоре даже сам Холмс заулыбался.
– Мой дорогой Уотсон, мы делаем ноги. Враг выследил вас, чего я и опасался, или уже дежурил у дома. Если они притащились за вами, тогда, вероятно, они еще не знают, что я нахожусь в доме моего брата. К моему удовольствию, здесь слишком много «если», но от этого мало пользы. Пока. Я выйду сейчас, преобразившись в своего брата. Рассел – через двадцать минут одетая как вы, Уотсон. За дверью я поверну направо, поскольку мой маскарад более совершенен. Рассел же пойдет налево, так что они будут видеть ее только на расстоянии. Через двадцать минут после ее ухода вы двое тоже отправляетесь вместе, без головных уборов, медленно поворачиваете направо и следуете вниз по улице. У вас обоих будут револьверы, но я уверен, они не посмеют совершить двойное убийство средь бела дня. Уотсон, вы пойдете с Майкрофтом и будете в полной безопасности. Встретимся как только сможем.
Он надел шляпу Майкрофта, которая тут же съехала ему до бровей. Не обращая внимания на наши улыбки, он снял ее, наклеил изнутри несколько слоев пластыря и снова надел. Потом он обмотал шею шарфом Майкрофта, а на руки натянул его кожаные перчатки. С лица Майкрофта на меня смотрели глаза Холмса.
– В семь сорок пять, Рассел, где договорились. Ты знаешь, что делать. И, ради Бога, будь осторожна.
– Холмс? – Это был голос Уотсона. – Дружище, с вами все будет нормально? Я имею в виду вашу спину. Может, вам прихватить кое-что? У меня в саквояже флакон морфия... – замялся он.
Холмс с изумлением посмотрел на него, затем заразительно засмеялся. И успокоился лишь тогда, когда его гриму стала угрожать опасность.
– И после стольких лет знакомства... – развел он руками, – вы предлагаете мне морфий. Мой дорогой Уотсон, у вас настоящий талант все преувеличивать. – Холмс немного смягчился и приподнял бровь. – Вы же знаете, что я никогда не принимаю наркотики, когда расследую дело, Уотсон. – Он засунул в рот свои прокладки и вышел.
За ним сразу же увязался маленький оборванец, который до этого болтался возле слепого продавца карандашей. Вскоре надо было идти и мне. Я повернулась к Майкрофту, чтобы поблагодарить его и пожать ему руку, затем во внезапном порыве потянулась и поцеловала его в щеку. Он густо покраснел. Уотсон обнял меня, что, вероятно,
со стороны выглядело очень трогательным, и я вышла на улицу с черным медицинским саквояжем в руке и револьвером в кармане.За дверью я сразу почувствовала, что за мной наблюдают не только Уотсон и Майкрофт Холмс сверху, но и враждебные глаза сзади. Мне стоило большого труда спокойно шествовать походкой Уотсона, но я старательно играла свою роль и для всех остальных была всего-навсего пожилым доктором, возвращавшимся домой. Следуя инструкциям Холмса, я остановила кеб, но передумала и направилась в западном направлении, к Грин-парку, и поймала другой кеб. Отказалась и от него и на следующей улице села наконец в третий. Я громко назвала адрес Уотсона, но когда мы проезжали по Парк-лейн, изменила направление. Возле дома, о котором мне сказал ранее Холмс, я вышла, щедро заплатив кебмену, и поднялась на третий этаж, потом прошла по коридору до двери с надписью «Хранилище». С помощью ключа, который дал мне Холмс, я ее открыла и зашла внутрь. Включив свет, закрыв дверь и прислонившись к ней, я наконец перевела дух.
Все шло как было задумано. Хранилище было одним из потайных мест Холмса, которые находились в самых неожиданных местах по всему Лондону, от Уайтчепеля до Уайтхолла. Уотсон в одном из своих рассказов как-то упоминал о них, Холмс также пару раз затрагивал эту тему, но я никогда не бывала ни в одном из таких убежищ.
Это была небольшая старая комната без окон, в которой было только самое необходимое для жизни, но зато множество вещей и приспособлений для перемены внешности. В длинных железных ящиках, занимавших чуть ли не четверть комнаты, лежала различная одежда, а перед огромным столом, заваленным всякими карандашами, красками и коробочками, висело большое зеркало, окруженное электрическими лампами. Кухня состояла из раковины, газовой плитки и двух кастрюль. Там еще стояли стул и маленький столик, весь в пятнах краски. Из другой мебели была длинная софа, занимавшая еще четверть комнаты, и кричащих цветов китайская ширма, стоявшая за «кухней». Ширма, как я и предполагала, отделяла туалет.
Освоившись немного, я стала избавляться от своего наряда. Я аккуратно сложила одежду Уотсона, чтобы вернуть ему впоследствии, другие элементы маскарада – пластырь, прокладки и прочее – побросала за софу, грим с лица смыла над раковиной и, порывшись в куче одежды, достала оттуда рубашку и надела ее вместо своей, испорченной пластырем, которую также бросила за софу.
В кухне я обнаружила коробочку с чаем, чайник и несколько банок сгущенного молока. Приготовив чай, я налила его в кружку и села за стол, разглядывая предметы, находившиеся в комнате. Меня поразил сам факт ее существования. Странным все же был этот человек. Иметь полный шкаф усов, бород, разноцветных париков, как женских, так и мужских? Неужели Холмс в самом деле надевал эту рубашку? Сколько нормальных мужчин имеют в своем гардеробе ленточки для волос, нижнее женское белье, три пары накладных ресниц, две дюжины галстуков, коробку из-под сигарет, заполненную искусственными зубами? Но что самое главное, как ему удавалось незаметно содержать все это? Как он втащил сюда эту софу, не привлекая ничьего внимания, а зеркало? Да, это было большое здание, но неужели никто не обратил внимания на временами доносящийся из «хранилища» шум, на звук льющейся по ночам воды, на посещения странных лиц? Интересно, что бы сказал Холмс, если бы его задержали в гриме одного из самых отвратительных представителей низов и потребовали объяснений. Кто устанавливал раковину, оборудовал туалет? И кто, черт возьми, платил за газ, за электричество?
Чем больше я думала, тем больше разгоралось мое любопытство. Зачем этому человеку понадобилось подобное убежище, которое могло выдержать долгую осаду? Я нашла разложенными прямо на софе три банки трубочного табака, пакет с фунтом кофе и множество книг. Было совершенно ясно, что это было убежище не для отдыха и расслабления, ибо Холмс с его ростом вряд ли хорошо спал бы на этой софе. Разумеется, он приезжал сюда не отмечать праздники, о чем говорила узкая дорожка, вытоптанная по центру ковра от одного края к другому и свидетельствующая о том, что он часами ходил туда-сюда в раздумье.