Ученик
Шрифт:
– Ну, похоже, вьюноша наконец допетрил, – удовлетворенно заявил старик. – Долго же приходится тебе все объяснять.
Вся фигура деда излучала полное довольство.
– Теперь мне осталось поведать тебе совсем немного, – деловито продолжил Гаврила Егорыч. – Бабушка твоя, я тебе уже говорил, всегда верила, что тебе дана сила. Но до последнего времени эта сила никак в тебе не проявлялась, хотя я следил очень даже внимательно. Только ты не то чтобы магию чувствовать, ты и меня-то никогда не видел.
Тут он самодовольно усмехнулся и, погладив себя по животу, заявил:
– Эти штанишки я у тебя прямо из-под носа упер, так ты только глазами лупал. – Он, гордо улыбаясь, помолчал. – Но в прошлый понедельник ты притащил эту самую книгу. Она буквально светилась магией, но ты этого не замечал.
Теперь все стало сказочно ясно.
– Значит, получается, если я вас вижу, значит, дар мой проснулся? – осторожно поинтересовался я.
– Может быть, и проснулся, а может, это у тебя просто временное помутнение рассудка, – ухмыльнулся старичок в ответ. – Будущее покажет. Только дар-то воспитывать надо, а силу растить. А ты еще даже и не ученик!
– Почему – даже не ученик? – обиделся я.
– Потому что у тебя и учителя-то нет, – отрезал дед.
– А где ж его взять?
– Ну, раз сияние вокруг тебя появилось, значит, ты что-то уже умеешь, – то ли спросил, то ли подтвердил старик. – Так что повторяй пока знаемое, да книжку не забудь вернуть. А там, глядишь, и учителя подыщешь. Не бывает мага без учителя, – наставительно закончил домовой. – Ну а сейчас прощевай, засиделся я, а у меня еще дела-а-а.
Старичок поднялся, собираясь уходить.
– А как мне снова вас увидеть? – поспешил спросить я.
– Так, позовешь. Теперь знаешь, как меня звать. – Дед повернулся ко мне спиной и исчез в стенке шкафа.
5. Кража
26 июля 1995 года.
Сегодня ночью у меня получилось нечто такое, чего получаться по всем законам науки не должно. И я не могу даже представить, что из всего этого получится…
Несколько минут я бездумно смотрел на полированную стенку шкафа. Затем со вздохом повернулся к столу. Книга по-прежнему лежала на своем месте. Я перебрался в кресло, включил настольную лампу и положил книжицу перед собой, лицом вверх. Коричневая кожа переплета матово сверкнула, когда я медленно и сосредоточенно перевернул верхнюю крышку переплета. На титуле крупным затейливым шрифтом было выведено «Книга волшебства доброго и злого, алого и золотого», в верхнем углу справа мелко – «для особо одаренных». Слева синела запомнившаяся приписка химическим, похоже, карандашом «тел. 122-079-99. Спросить деда Антипа». Тот самый телефон из восьми цифр. Только почему-то мне показалось, что раньше титульный лист выглядел гораздо ярче и как-то праздничнее. Сейчас затейливые буквы, украшенные чудными виньетками и росчерками, выглядели блеклыми и потертыми. Как будто пыль множества лет въелась в бумагу, в краски, в сам стиль начертания букв. Титульный лист казался не просто старым, он выглядел древностью, до сих пор не рассыпавшейся в труху только из-за непонятной причуды времени. И только синий карандашный штрих ярко выделялся на хрупкой пожелтевшей бумаге. Я достал из стола маленький блокнотик и для верности переписал на последний чистый листок занятный телефон деда Антипа.
Затем я еще раз глубоко вздохнул и перевернул страницу.
Ничего не произошло.
Лист с тихим, каким-то ломким шорохом лег другой стороной, и на следующей странице я увидел бледные строчки, выведенные совершенно мне не понятной причудливой вязью. Я, безусловно, не знал представившейся моему взору письменности. Полюбовавшись с минуту изысканностью непонятного письма, я вскочил с кресла и чуть ли не бегом направился к книжным полкам. Там я быстро отыскал двуязычное издание Корана и рысью вернулся в спальню. Открыв Коран на первой попавшейся странице, я начал сравнивать арабскую
вязь со шрифтом в моей магической книжке. Ничего даже отдаленно похожего не было. Я понял, что прочитать в этом чудесном томике ничего не смогу, и начал медленно его перелистывать.Напечатанный текст тянулся из страницы в страницу практически без абзацев, красных строк и заглавных букв. Если бы строчки не были столь ровными, я бы решил, что книга не напечатана, а написана вручную, причем перо практически не отрывали от бумаги. Текст так владел глазом, так заставлял зрачок скользить по себе не отрываясь, что я порой забывал смаргивать и не замечал переходов строки со страницы на страницу. И в то же время я совершенно не понимал, что здесь было написано.
Но самое интересное, что в книге были иллюстрации. Самые настоящие иллюстрации, выполненные в технике тонкого штриха, напоминавшего японскую или китайскую роспись тушью. Я разглядывал эти рисунки, чувствуя в изображении что-то бесконечно мне близкое и родное. Вот только – что? Я не видел! Я не видел изображения! Тонкие, изящные штрихи разбегались по странице в неуловимом танце, пряча от меня изменяющиеся, туманные, зыбкие образы. То мне казалось, я вижу изящный изгиб золотистого змеиного тела, то развевающуюся седую бороду, то сквозь хаотичные следы пера, сбрасывающего с себя черноту туши, проглядывал хищно загнутый ноготь, или яркий изумрудный кошачий глаз, или серебристый блеск стали, а порой я чувствовал, что рисунок выводит глухую, монотонную песню.
С каждой страницей шрифт и рисунки становились ярче и новее. Когда я дошел до последних листов книги, мне показалось, что с непонятных, нечитаемых страниц потянуло запахом свежей типографской краски, запахом только что отпечатанной книги. Но вот последняя страница была перевернута. Я устало откинулся в кресле и тупо уставился на книгу, отказавшуюся со мной разговаривать. Под моим взглядом задняя крышка книги медленно приподнялась и вполне самостоятельно перевернулась, закрывая все чудеса, вложенные в этот том. Чтобы полностью повторить мое вчерашнее пробуждение, не хватало только уткнуться собственной рожей в переплет. Я взял небольшой тяжеленький томик в руки, бережно отнес его к книжным полкам и спрятал за собранием сочинений А.С. Пушкина.
Было уже около полуночи. Завтра, по всей вероятности, мне предстоял нелегкий день. Но сна у меня не было ни в одном глазу. Я бродил по своей полутемной гостиной, раздумывая обо всем, что со мной случилось. Правда, раздумья мои были довольно лохматыми, мысли перескакивали с моего пятидневного путешествия на вчерашние события у Ворониных, с чудесной книги – на нового знакомца – домового. И тут я вспомнил конец нашего разговора с Гаврюшей. Как это он сказал… «Дар надо воспитывать, а силу растить…» – и еще что-то о необходимости повторять то, что я уже умею.
В районе солнечного сплетения у меня появился холодок, а в голове прошла теплая ароматная волна, сметая мусор ненужных сомнений и тревог. Так! Что же мы умеем? Что же мы можем повторить?
Мы умеем из пустых рук выпускать огненные факелы. Но сейчас мы, пожалуй, ничего поджигать не будем. Мы видим невидимых для других дневных призраков и сопровождающих их девиц. Мы… И все?.. Позвольте!.. Я же смотрелся в поставленный вертикально речной поток! Я же… Я, лихорадочно соображая, рванулся на кухню. Так! Мне нужна бутылка хорошего вина… Да где же она?.. Вот! Я держал в руках выдернутую из самодельного тайника-загашника пыльную, пузатую бутылку настоящего итальянского «Кьянти». Очумело постояв мгновение с бутылкой в руке, я метнулся к своей нераспакованной сумке и, вытряхнув на пол прихожей лежавшее в ней барахло, достал Данилкин «подалосек». Шарик мягко переливался в свете, падавшем на него из спальни. Я быстро вернулся на кухню.
Положив бутылку и шарик на кухонный стол, я быстро освободил обеденный стол от стоявшей на нем посуды, начисто вытер его и выдвинул на середину кухни. Затем я открыл «Кьянти» и поставил бутылку в середину стола. Снова рысью потопал в прихожую и вернулся с батоном свежего хлеба. Наклонившись над столом, я лихорадочно трепал несчастный батон на крошки, которые аккуратно укладывал вокруг бутылки. Скоро на столе образовалась знакомая конструкция. Я схватил шарик… и без сил опустился на табуретку.