Угодья Мальдорора

Дождь загоняет нас с Танькой в Дом культуры. Нам повезло: библиотека открыта — она работает всего два дня в неделю, по вечерам.

Жужжание лампы дневного света, запах книжной пыли и лимонной герани — на окнах горшки, горшки… Трехлитровая банка с водой — отстаивается от хлора: за цветами хранитель ухаживает трепетно.

Странный он человек, этот Марконий Викторович. Мы, разумеется, зовем его Макароний. Он и правда как макаронина, длинный и белый. Летом по лесу с лыжными палками бегает. Прикормил четырех собак у себя в подъезде. Не здоровается ни с кем, если не на работе. Говорят, у него сын в армии с ума сошел, но это было давно и в другом городе.

Когда Марконий только устроился в библиотеку, папа пояснил:

— В двадцатые годы было модно по изобретателям называть. Вот композитор Эдисон Денисов, например. Помнишь, я у Лаптева пластинку брал. Авангард, полный перфект. Не слушала тогда со мной? Ну, тебе еще рано, не доросла, все равно такую музыку не поймешь.

— Что это не пойму? — возмутилась я. — Мы на музлитре Бартока проходили. И Скрябина. «Прометея», «Поэму экстаза»… Он ноты хотел светом изображать. Даже специальную строчку в партитуре придумал — люче называется.

— Как? — не расслышал папа.

— Люче. Свет по-итальянски. Ладно, рано тебе это знать. Все равно не поймешь.

Уворачиваясь от смачного папиного щелбана, я выскочила в коридор и оперативно заперлась в туалете. Ё-моё, как же звали того композитора? Э… Э… Эйнштейн?

В библиотеке царил покой. Макароний сидел за столом у окна и, щелкая дыроколом, подшивал свежую прессу. Мы с Танькой листали пахнущие сараем журналы. Было уютно в этой небольшой комнате с геранями и аспарагусами, несмотря на моргание и надсадное стрекотание лампы. Я просмотрела последний «Крокодил», прочла несколько фельетонов, разгадала в уме кроссворд…

— Пойдем, что покажу! — вдруг поманила Танька.

— Куда?

— В тот зал. Там книжка есть одна…

Макароний пустил нас в хранилище. Дверцы шкафов не запирались, Танька без труда извлекла темно-коричневый томик в коленкоровом переплете и сразу открыла на нужной странице. «…Задирает юбку и моей рукой гладит себя по паскудной ляжке, вытаскивает груди…»— было написано черным по белому.

— Фига себе…

— Между прочим, Толстой.

— А мой папа по-французски читает. Там тоже такого полно. — Насчет «полно» я, конечно, предположила — не ударять же в грязь лицом.

— Французы, они все про это пишут. Зачем я на английский пошла…

— Можно потом в иняз поступить.

— В иняз готовиться нужно… Где у нас тут подготовишься, у Кильки, что ли, с Казеттой? Они бы сами не поступили.

Я попыталась запомнить строчку наизусть, но поняла, что все равно забуду.

— Выписать надо. Пойду ручку и бумагу попрошу.

В классе соревновались, кто знает больше таких цитат. У Пушкина вот, например. «К кастрату раз пришел скрыпач, он был бедняк, а тот богач. «Смотри, сказал певец безмудый, — мои алмазы, изумруды — я их от скуки разбирал. А! кстати, брат, — он продолжал, — когда тебе бывает скучно, ты что творишь, сказать прошу». В ответ бедняга равнодушно: — Я? я муде себе чешу».

Я стрельнула у Макарония ручку, листок, аккуратно переписала непристойную фразу, и вдруг вспомнила, что собиралась узнать про того французского графа.

— А есть у вас этот… — Я задрала рукав — фамилия была записана чернилами на запястье. — Ло… тре…амон?

— Как?

Я повторила.

— Не слышал про такого, — сказал Макароний и на всякий случай полез в картотеку.

— Французский символист. Поэт. Про дьявола писал.

— Так вам поэзию? — оживился Макароний. — Возьмите Франсуа Вийона, девочки. Он был разбойником, его повесили. Прекрасные стихи.

Библиотекарь принес стремянку и полез на верхние полки.

— Посмотри.

Он дал мне книжку и затем обернулся к Таньке.

— А ты что хочешь?

— Французское. Про дьявола, — как попугай, повторила она.

— Девочки! — удивился Макароний. — Все ваши читают «Костер», «Пионер»…

— …«Мурзилку», «Веселые картинки», — в тон продолжила Танька.

— Ладно, есть у меня кое-что.

Макароний переставил стремянку, снова забрался на самый верх и вытянул небольшую книжку в жестком переплете.

— «Гаспар из тьмы»! — стряхнув с обреза пыль, объявил он торжественно.

— А можно мне еще «Введение в сексологию» Кона? Вон, фиолетовая с зелеными буквами.

— Что-о?! — Макароний чуть со стремянки не свалился.

— А в следующий раз «Мурзилку», — невинным голосом сказала Танька.

— В следующий раз Чехова будешь читать. Но сначала придешь и расскажешь, что поняла, — он кивнул на томик, который она держала в руках, и прибавил не то с укором, не то с уважением: — От-т дети пошли…

Мы вышли из Дома культуры. Дождь так и не перестал, даже полил еще гуще.

— Потом поменяемся, — сказала я на крыльце, и мы, засунув книги под свитера, помчались.

Окрыленные, с добычей за пазухой, мы спешили домой. Мы летели прямо по лужам, не разбирая дороги, и неизвестно, что подстегивало больше: холодный майский ливень или нетерпение сердца, желание скорее отправиться в путешествие по неведомым взрослым мирам, загадочным, опасным — но таким манящим.

Учитель химии

Возвращаться домой после школы не хотелось. Что там делать? Бабка Героида снова приехала в гости, целый день шляется по квартире, вечно что-то моет, протирает, перекладывает с места на место. Или сидит и смотрит свой телик. Один глаз в экран, второй на меня вывернут. Прямо в темечко метит. Контроль. Жалко, что заклятье, как в «Крошечке-Хаврошечке», нельзя сказать: спи, глазок, спи, другой.

Уроки я делала быстро, я как пирожки их пекла (мама об этом сообщала подругам с гордостью). Раз-два, тяп-ляп — за час все готово. Пианино — еще час. А дальше… Куда время девать? Гулять? Без Лифшица скучно, с Танькой неохота. Одной тоже плохо. Тошно.