Угол опережения
Шрифт:
— Гуляй! Завтра фронт!
— Срядила сына в добрую жизнь — и война! Один он у меня! Один!
— Перебьют мастеровых, перекрошат…
— Не боись! Натрем им холку.
— Моего-то, моего… С одной войны на другую. О, господи!
На путях кипел митинг. Оратор бегал по крылу паровоза, торкал кулаками воздух и бросал в толпу зажигательные слова:
— Наша армия есть мозолистая рука на горле капитала. Наши враги — белые генералы и мелкая сволочь, пьющая соки из трудового народа. — Ветер относил слова, и только падало в толпу: — Грудью на защиту… Светлая заря… Да здравствует…
— Наддай пару, оратор!
— По вагона-а-ам!
Грянули гармони. Опять запричитали, заголосили бабы.
Быстрым шагом прошел
— А где фронт? — растерянно спрашивал Иван. Он стоял перед Наумкиным, прижимая к груди подаренный слесарем инструмент. — Далеко он, фронт-то?
— Нынче везде фронт. — Тимофей Наумкин жарко дышал, на его небритых щеках горел румянец. — Вся Россия поднялась. Хлебнул народ свободы и теперь никому ее не отдаст. Не дадим на себя хомут надеть. Это факт и н-необходимый момент! — Он сдвинул на затылок шапку, наклонился и поцеловал Ивана. — Помни, Ваня, рабочую науку и носи ее в своем сердце. Знай: вся сила в рабочем.
— Второй отряд!
— Третий!
— По вагона-а-ам!
Лязгая и скрипя покатили теплушки. Прощально мигнул фонарь, пропал за водокачкой последний вагон, растаял в тишине гул колес. И сразу — пустота. Пустота и острое ощущение сиротства. Только дали прикоснуться к делу, а война все отобрала — и дело и учителей.
Плетёнков и Наумкин не вернулись в депо: может, сгинули в огне войны, а может, кто знает, уехали в Петроград делать паровозы и другие умные машины, которые требовались республике.
По ночам проходили мимо станции темные молчаливые поезда. Изредка наезжали в Сасово белоказачьи отряды, но, заслышав стрельбу, уходили на рысях. Появлялась на путях «братва» в черных шинельных лохмотьях, потрясала пистолетами, материлась, требовала паровоз.
На стенах вокзала шевелились под ветром обрывки плакатов и выцветшие газетные страницы. Городок притих, затаился. Он, казалось, не спит ночами, а пугливо прислушивается к отдаленной стрельбе.
В депо теперь было как на старом кладбище — тишина и запустение. Иван точно впервые видел пыль на стенах, вдруг замечал разбитые стекла в закопченной крыше, холодный горн в кузнице. Молчали станки, на пропитанной мазутом земле валялась железная стружка, черными хлопьями висела на паутине копоть. В пустых пакгаузах гулял ветер, на запасных путях стояли остывшие паровозы.
Все мастеровые записались добровольцами. Даже Игнат Сычев, у которого на левой руке не было двух пальцев, уехал на фронт. В депо остались мальчишки да старый рабочий Дребеднев. Дежурным по станции теперь служил поп Поспелов.
Дребеднев ходил в тужурке из солдатского сукна и был важен и строг до крайности. Под началом этого ворчливого дядьки парни стали ремонтировать паровозы, учились рубить металл, паять, точить. И слесарями приходилось быть, и кузнецами. Незаметно превратились в универсалов.
— Поршни в расточку! — кричит Дребеднев.
Ухватились, волокут, сопят, наступают друг другу на ноги.
— Вот так, видать, мыши кота и хоронили, — приговаривает Дребеднев. — Так оно и было.
Выкатят колесную пару и всей артелью толкают ее в мастерскую.
А Дребеднев снова подает голос:
— Дымогарные трубы!
— Дай передохнуть, дед! — кричат ему. — У нас уж пупки развязались.
— Хватить балаболить! Поднимайтесь, мужики. Дело не ждет.
Вокруг были только сверстники, настоящая пацанья республика, но детство кончилось. Взрослая жизнь оказалась суровым учителем: строго спрашивала и била тяжело. И хотя беды обходили Ивана стороной, сердце его сжималось от чужого горя и ныло неведомой прежде болью… Хороший был парень Максим Девятов — работящий, веселый, добрый. Но прознали, что отец его служил урядником и вынесли решение: из комсомольской ячейки исключить. Иван защищал друга, просил за него,
доказывал, спорил — не помогло. Решение оставили в силе. На другой день Максим не пришел в депо. А потом страшная весть: повесился! Придавленные этой смертью шли мальчишки-ремонтники за гробом своего сверстника.Таким запомнилось Блинову прощание с детством.
Паровозы выходили из депо, но угля часто не хватало. По воскресеньям все отправлялись в ближний лес заготовлять дрова для топок.
Шатко бежал узкоколейкой слабосильный паровичок с двумя вагонами. В вагонах сидели парни и пели новые песни. Иван подпевал.
В погожие дни работа спорилась. В золотом березняке, насквозь просвеченном осенним солнцем, Иван чувствовал себя почти счастливым.
5
Машина — строгая вещь. Для нее ум и ученье нужны, а чернорабочий — одна сырая сила!
Из-за черной коробки тендера вышли пятеро с винтовками. С ними был начальник станции в расстегнутой форменной шинели и с непокрытой головой: взяли, видать, прямо из-за стола. Начальник упирался, его подталкивали в спину прикладами. Дальше сомкнутой группой двигались еще десятка два человек, пестро одетых и вооруженных чем попало — остатки разбитой красными банды.
Вперед выступил рослый матрос в нагольном полушубке, из-под которого выглядывал застиранный тельник.
— Именем свободной России! — Матрос вдруг широко улыбнулся, обнажив крупные белые зубы. — Даешь паровоз, братишки!
Из толпы ремонтников выскочил Венька Шалый, по прозвищу Японец. Этот смуглолицый, с раскосыми глазами въедливый пацан полгода назад невесть откуда появился в депо и теперь тоже работал на ремонте.
— Держи карман! — крикнул он. — Есть у тебя мандат?
Матрос пинком отшвырнул Веньку на рельсы и шагнул к Дребедневу.
— Ну, дед…
— Что же ты с ребенком делаешь, гада проклятая? — тихо спросил Дребеднев. — С кем связался!
Матрос не спеша достал из полированной деревянной кобуры маузер.
— Выкатывай паровоз!
— Ты кого пужаешь, зверь! — не унимался Дребеднев. — Русским языком говорят: где мандат?
— А вот я сейчас покажу тебе мандат. — Матрос грязной пятерней схватил Дребеднева за горло и несколько раз зло тряхнул его.
Старик обмяк и повалился на землю. Мальчишки разбежались и из-за вагонов следили за непрошеными гостями. Те разбрелись по путям, лезли в будки паровозов, заглядывали в топки.
Венька, ругаясь, обмывал разбитую голову дождевой водой из кадки. Иван увидел, как вдоль кирпичной стены мастерских ковылял Дребеднев. Он держался за горло и часто сплевывал, седая голова и плечи старика тряслись от кашля.
Больше они не вступали в разговоры. Как увидят чужих людей с винтовками, сразу разбегаются. Наделали в крыше нор, там и прятались. Там и ночевали иногда. Да и зачем было возвращаться домой: ни куска хлеба, ни капли керосина…
От работы в депо прибыток был небольшой, и по воскресеньям, если не требовалось ехать за дровами, парни разбредались по окрестным деревням: лудили посуду, чинили ходики, паяли самовары. Иногда приносили с собой ведро картошки или мерку пшена. Тут же разводили огонь и всей артелью садились за еду. Иван мечтал о куске круто посоленного черного хлеба и вспоминал купчиху Анисимову. Оскоромиться в постный день казалось ей самым страшным грехом. Теперь они постились ежедневно. Весной обрывали почки с липовых деревьев, летом собирали речных моллюсков. Тех, что валялись в песке, с потрескавшимися раковинами, Иван старался не брать, а искал в зарослях у берега, где стояла подернутая зеленой ряской вода. Моллюсков отваривали и рубили в корытце, но после соленой воды они делались тугими, как резина, и не всякая сечка их брала — тогда приходилось рубить топором.