Уик-энд

Ладно, черт с ней, подумал он наконец. Пока она выполняет свою долю взаимных обязательств, не убегает от него, не заставляет чувствовать себя идиотом, она может думать что угодно и даже сушить салат-латук в тостере. Что касается его самого, то он хотел сосредоточиться на таких важных вещах, как издание книги и съемки, которые состоятся на следующей неделе в Лондоне.

Он почти наверняка получит то, что ему нужно от Лайлы. Она была капризной, надменной, нервной богачкой, но все такие стервы имеют брешь в броне. Надо только отыскать её. Сделать это сложнее, чем в случае с Поппи. Он знал Лайлу шесть лет и не сумел приблизиться к ней. Он должен найти её слабинку.

Да, Лайла сильно отличалась от Поппи. Если Поппи была глуповата, то Лайла казалась далекой, как Маттерхорн, и холодной, как воздух в его винном погребе. Но она, несомненно, имела ахиллесову пяту, позволяющую манипулировать этой женщиной.

Он сделал предварительный отбор фотографий для книги, чтобы показать их Лайле. Аперитив. Лайла имела врожденный хороший вкус. Возможно, ему придется немного походить на задних лапках, чтобы получить желаемое, но он готов к этому. Он был даже готов просить с протянутой рукой милостыню, если это окажется необходимым.

Этот уик-энд может принести многое.

Глава вторая

На лице Лайлы Конелли не появилось и тени испуга, когда серый "ягуар" вошел в крутой вираж. На скорости семьдесят пять миль в час машина едва проскользнула в щель между бензовозом и встречным "шевроле".

Макс Конелли свернул на свою полосу и снова ссутулился за рулем. Он никогда не считался с чувствами своих пассажиров, его лишь раздражала глупость других водителей; он по-детски верил в свои шоферские способности.

Перед выездом Лайла приняла транквилизатор (валиум). Он помогал ей молча переносить долгую поездку. Каждое путешествие с Максом было дорогой смерти; за годы Лайла приучила свои нервы не влиять на её лицо и конечности. Ее веки не вздрагивали, руки не сжимались, ноги не упирались в переднюю панель. Она говорила с Максом, как с ребенком - спокойно, рассудительно.

– Ты взял снотворное и витамины?

– Я взял все мои проклятые таблетки. Только они не приносят никакой пользы. Все эти чертовы доктора - полные остолопы. Они сами верят только в плацебо.

– Ты положил пару запасных маек?

– Ты напомнила мне о них четыре раза.

– На озере бывает прохладно. Даже в жаркие дни вечером становится свежо.

– Знаю. Черт возьми, я был там дюжину раз. Ты считаешь меня умственно отсталым?

Она испытала соблазн сказать "да", но удержалась от этого.

– Надеюсь, ты не будешь злоупотреблять спиртным в этот уик-энд. Со вторника у тебя начинаются напряженные репетиции.

– Я знаю мое расписание. Знаю все о холодных вечерах, злоупотреблении спиртным и репетициях.

Он говорил тоном невоспитанного ребенка. Собственно, он и был им.

– Разве этот уик-энд не предназначен для отдыха? Я уезжаю от города, от моего безжалостного агента, от невыносимых дам из комитетов по пропаганде искусства, не подлежащего пропаганде. Ради чего, черт возьми, я еду за две сотни миль, если не ради удовольствия? Уик-энд удовольствий у Харри Сигрэма. Я имею право иногда отдыхать, как все прочие люди. Из чего, по-твоему, я сделан? Из железа? К тому же я не очень-то люблю Харри. Он коллекционирует людей. Я ненавижу это хобби. От него веет скукой. Она сидит у него внутри.

– Просто я не хочу, чтобы ты вернулся в город с тяжелым похмельем. Ты должен весь уик-энд отдыхать, дышать свежим воздухом и успокаивать свои нервы. Я не хочу портить тебе удовольствие, Макс; забудь о своих проблемах и расслабься.

– На самом деле ты хочешь сказать следующее - держись подальше от спиртного и никого не оскорбляй. Кто ещё приезжает?

Она боялась этого вопроса. Для Макса все люди были неподходящими. Ему никто не нравился по-настоящему. В качестве гостя он отличался непредсказуемостью, грубостью и эксцентричностью.

– Чета Сильвестер, - сказала Лайла.

Он испустил сдавленный возглас протеста; машина вильнула в сторону. Его темные густые брови сдвинулись, образовав хмурую линию. За автомобилем тянулся шлейф пыли; кроны деревьев смыкались над узким серпантином, который вел к озеру. Казалось, что цивилизация бесконечно далека.

– Тебе известно, что меня тошнит от Рика Сильвестера!
– воскликнул Макс.
– Еще сильнее, чем от Харри Сигрэма. Меня тошнит от всех докторов, но в первую очередь - от психиатров. Когда разговариваешь с ними, они тебя изучают. Они - свора безнравственных шарлатанов. Я всегда это утверждал. Лучше иметь дело с настоящим шаманом. Он хотя бы колоритен.

(Макс быстрее других обращался к врачу при малейших признаках простуды или другого недомогания, мнимого или реального. Он шел к доктору особому для каждой части тела - и жаловался ему, а потом оскорблял его. Однако известному пианисту такое сходило с рук.)

Правда заключалась в том, что Макса беспокоила жена Рика, Морин. Лайла знала, что упоминать об этом бессмысленно. Максу нравилось считать, что никто не знает о его старом романе с Морин и о её сохранившейся страсти к нему. При желании он мог быть замкнутым, как устрица. В нем все ещё жил ребенок.

– Рик - ловкий негодяй. Ему живется так легко, потому что он превратился в работающего dilettante. Психиатрам платят за то, что они выслушивают жалобы людей. Он - сборщик человеческих отходов.

– Я считаю Рика приятным, очаровательным и преуспевающим. Что в этом плохого?

– Все. Я предпочел бы иметь дело с грубияном. Тогда мне было бы понятно мое положение.

– Рик уважает твой талант.

Вот. Это слово талант. Оно действовало ему на нервы. Талант. Максу хотелось закричать: "Говори - гений! Разве ты не видишь, что я гениален?" Но он боялся услышать её возражение.

– А что мой талант, как ты это называешь, дает мне, кроме боли, слез и повышенного давления?

– Внимание. Удовлетворение.

Он застонал.

– Я когда-то думал, что буду получать удовлетворение. Но его больше нет.

– О, послушай, Макс, - произнесла она, пытаясь успокоить его, прежде чем они подъедут к причалу, где их встретит Харри Сигрэм.
– Иногда, играя, ты пребываешь в экстазе. Миллионы людей живут и умирают, так и не испытав таких мгновений.

Он раздраженно отогнал рукой дым от её сигареты, внезапно устремившийся в его сторону. Он не выносил сигареты и курильщиков. Но Лайла отказывалась бросить курить даже ради спокойствия Макса. Она нуждалась в этом средстве успокоения наряду с транквилизаторами.

Он наказывал её за то, что она могла случайно опрокинуть пепельницу на дорогой ковер (они жили среди роскоши благодаря деньгам Лайлы, так что страдал отнюдь не его кошелек), приклеивая к зеркалу в её ванной плакаты, предупреждающие об опасности рака, делая вид, будто от неё всегда пахнет табаком, несмотря на заграничные духи.

– Я плачу за каждый миг экстаза, - сказал Макс.
– Сколько ещё ехать до причала? Раньше он не казался расположенным так далеко. Может быть, мы не там свернули? Я считал, что он находится гораздо ближе. Ну и дорога!