Укрепленный вход

Она сказала, что согласна. Оказывается, на слушании дела полицейский заявил, что он ни слова не говорил по-испански. Если бы она могла доказать, что Лековски соврал, то его показания полетели бы к черту. Лековски — единственный свидетель против Лопе. Естественно, я напомнил: юридический отдел по работе с неимущими имеет собственных следователей, но она сказала, будто их следственный отдел настолько мал, что работает только с крупными преступлениями, и, если я не проясню дела, никто Генри Лопе заниматься не будет.

Мудроу, сидя в углу кровати, уставился на своего бывшего коллегу.

Казалось, рассказ его был закончен. Однако Тиллей знал друга достаточно хорошо, а потому спросил, как разворачивались события дальше.

— Черт возьми, Джим, я хотел назначить ей свидание немедленно, но кишка оказалась тонка.

— Я спрашиваю о Лековски и Лопе, — мягко уточнил Тиллей. Он ценил долгие, обстоятельные разговоры с, Мудроу. Их доверительные отношения были особенно притягательными потому, что нынешний напарник Тиллея оказался порядочным мерзавцем и у него была замечательная привычка придерживать информацию, благодаря чему за дела, которые они вели вместе, лавры стяжал один он.

— Дальше? А все оказалось совсем несложно. Я сунул двадцатку клерку в участке Лековски за то, чтобы посмотреть его личное дело. Нашел запись — в течение трех лет он учился в колледже, а потом поступил на службу. Ну вот, я поехал в его колледж, истратил еще одну двадцатку, чтобы взглянуть на вкладыш к диплому. Пять семестров он занимался разговорным испанским, и его оценки по этому предмету были не ниже четверки с плюсом. Бетти представила все эти факты помощнику прокурора округа, и он отказался от обвинения. А теперь мне звонят юристы по работе с неимущими в Манхэттене, будто я волшебник.

Тиллей откинулся на спинку очень старого мягкого стула, который Мудроу обычно использовал вместо вешалки, и покачал головой. Мудроу никогда не перестанет его удивлять.

— А теперь расскажи-ка мне наконец о Бетти Халука, — потребовал он.

— Ей около сорока пяти. Довольно приятной наружности, привлекательные черты лица. Крупный рот и нос. Когда мы видимся, она всегда одета для заседаний в суде, поэтому трудно сказать, какая у нее фигура. Думаю, немного полновата. Служит в отделе по работе с неимущими уже двадцать лет, но по-прежнему любит свою работу. Говорит, что получает удовлетворение при мысли, что делает все возможное, работая в нашей гребаной системе.

Помолчав немного, Мудроу подошел к шкафу и вытащил другой костюм — темно-синий. Тиллей знал, что этот костюм маловат для его массивной фигуры.

— Что за странная фамилия — Халука? — поинтересовался Тиллей.

— Турецкая. Ее отец был турок, но Бетти считает себя еврейкой. Она говорит, ее предки постоянно переезжали с места на место после того, как римляне вышвырнули их из Израиля. Турция, Армения, Испания, Англия, Венгрия… Куда бы они ни ехали, раньше или позже жизнь там для них становилась невыносимой, и семья научилась быстро сниматься с места, чтобы спасаться. Они приехали сюда из Берлина в тысяча девятьсот тридцать четвертом году, достаточно рано, чтобы получить возможность уехать из страны, сохранив банковский счет.

Мудроу прервал объяснение на середине фразы, держа теперь в руках на расстоянии вытянутой руки оба костюма — и синий и коричневый.

— Ну что ты думаешь, Джим, который все-таки?

Тиллей в свои двадцать восемь был слишком молод, чтобы знать о «последнем шансе». Тем не менее он понял: Бетти Халука стала очень важным человеком для Стенли Мудроу. Он не раздумывал почему. Хотя как-то видел одну из любовниц Мудроу, двадцатипятилетнюю официантку, от которой и сам бы не отказался, не будь женат на Розе. Но как выяснилось, молодость не так уж много значила для его друга, в то время как «полноватая» Бетти Халука вытащила Мудроу из долгого запоя.

— Знаешь что, Стенли, — сказал Тиллей, — тебе лучше покупать вещи в специальных магазинах для крупных мужчин. Стандартные костюмы это не то, даже если делаешь покупки у парня, который их и шьет и подгоняет по твоей фигуре.

Мудроу с грустью посмотрел на Тиллея, худощавого, с хорошо развитыми мышцами и классно смотрящегося в джинсах, фланелевой рубашке и шерстяном пиджаке от Харриса. Мудроу знал, что, если даже он очень захочет принарядиться и выложит штуку за специально сшитый костюм, даже тогда он будет выглядеть не лучше упакованного холодильника.

— А знаешь, какие цены в этих специальных магазинах? — Он внимательно и придирчиво рассматривал каждый свой костюм.

— Ладно, надень коричневый, — согласился наконец Тиллей. — Посмотрим, как ты в нем будешь выглядеть. Надеюсь, у тебя найдется чистая белая рубашка и пальто отглажено?

— Черт возьми! — спохватился Мудроу, направляясь к шкафу. — Я совсем забыл об этом проклятом пальто. Он поднял с пола нечто, оказавшееся сморщенной шерстяной тряпкой, и покачал головой. — Поеду без пальто.

— Дай-ка его сюда, — сказал Тиллей. — Я мигом съезжу к Мухаммеду на Первую авеню, там его быстренько отгладят, а ты пока поищи галстук и залезай в душ. Ведь эта женщина, Халука, — адвокат, черт возьми! А ты выглядишь как последний разгильдяй. Да она не захочет иметь с тобой ничего общего.

— А вот и нет! — не согласился Мудроу. — Она меня уже видела и знает, с кем ей придется иметь дело.

Глава 4

Семнадцатое января

Сильвия Кауфман сидела у себя в гостиной. Кресло было удобно, мягко, и она, потягивая третью чашечку чая, обозревала компанию, которая была зародышем ассоциации жильцов дома «Джексон Армз». Увы, командой суперменов их никак не назовешь. Улыбаясь про себя, Сильвия вспомнила то время, которое проводила с внуком и внучкой. Это было до того, как родители увезли их в Лос-Анджелес. Тогда внуков интересовали: Чудо-Женщина, Супермен и Аквекмен-блондин, который плавал, как моторная лодка. Среди проблем, занимавших детей, не было ничего подобного Лиге справедливости.

Ее самая старая приятельница Анна Боннастелло, естественно, пришла раньше всех, и Сильвия угостила ее холодным ужином. Анна отказывалась признать, что случившаяся после сильного сердечного приступа грудная жаба замедлила ритм ее жизни, и теперь она с трудом преодолевала коридор в квартире Кауфман, опираясь на палку. Особенно тяжело приходилось Анне по ночам. Ее суставы (впрочем, как и воля) теряли силу после захода солнца. Вот уже пятнадцать лет как Анна вдовствовала и вряд ли подходила для роли спасительницы, даже если бы владела самолетом-невидимкой Чудо-Женщины. Но проголосовать и подписать петицию Анна, конечно, могла.